Список форумов АВРОРА

АВРОРА

исторический форум
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Библиотека Авроры
Славянская мифология
На страницу 1, 2  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов АВРОРА -> История религии
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Пт Фев 04, 2022 8:52 pm    Заголовок сообщения: Славянская мифология Ответить с цитатой

В основном описания славянских мифов и её структуры в современной литературе опираются не столько на источники, сколько на фантазии авторов и их предшественников. И хотя подходить к подобного рода описаниям следует крайне осмотрительно и критически, ниже я приведу ссылки на имеющиеся в моей библиотеке книги на тему Славянской мифологии.
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Сб Фев 05, 2022 1:31 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

- "Мифы народов мира", составители В. И. Коровин, В. Я. Коровина, Е. С. Абелюк, изд. Росткнига, Москва, 3-е изд. испр. и доп., 1999 год:

Мифологические песни. Солнце и Мария 437 - 440
Мифологические песни. Солнце и юнак состязаются 440 - 442
Мифологические песни. Бранко-юнак и лютая змея 442 - 445
Мифологические песни. Малое дитя и Ламия 446 - 447
Мифологические песни. Змей-жених 448 - 454
Былички и небывальщины о духах природы. Леший 455 - 464
Былички и небывальщины о духах природы. Водяной 464 - 465
Былички и небывальщины о духах природы. Русалка 465 - 467
Былички и бывальщины о домашних духах. Домовой 468 - 470
Былички и бывальщины о домашних духах. Кикимора 470 - 475

- Γεώργιος Σιεττός, "Παγκόσμιες αντιλήψεις για τη Θεογονία και Κοσμογονία", изд. Κυβέλη, Афины, 1997 год:

Славянская мифология 175 - 176

- "Женщины в легендах и мифах", под ред. Кэролайн Ларрингтон, изд. Крон-пресс, Москва, 1998 год:

Автор главы Юлия Вытковская.

Славянская мифология 141 - 160

- "The Hutchinson Словарь Мифологии", ред. Питер Бентли, изд. Торговый Дом Гранд, Москва, 2001 год, статьи:

Баба Яга
Банник
Вампир
Велес
Вилы
Дажьбог
Дворовой
Домовой
Иван-дурак
Илья Муромец
Кикимора
Леший
Мокош
Овинник
Перун
Род
Русалка
Сварог
Сварожич
Свянтовит
Соловей-Разбойник
Стрибог
Тридевятое царство

- Philip Wilkinson and Neil Philip, "Παγκόσμια Μυθολογία", Σκάι βιβλίο 2009:

Боги славян. Белобог и Чёрнобог. Бог молний. Падение в реку. Бог скота. Боги и святые в России 132 - 133
Великий Потоп. От рая до Потопа. Единственный выживший. Интриган Курент. Борьба за власть. Курент подчиняется. Раб вина 134 - 135
Творцы и высшие боги. Белобог и Чернобог 273
Творцы и высшие боги. Перун. Культ 273
Богини-матери и божества Земли. Мокош 289
Божества плодородия и земледелия. Волос 309
Боги-трикстеры. Курент (Словения) 326

- "DK Illustrated Dictionary of Mythology. Heroes, heroines, gods, and goddesses from around the world", Philip Wilkinson, Dorling Kindersley Limited, 1998:

Славянские мифы. Баба Яга. Кощей Бессмертный. Пары богов. Мать-Сыра-Земля. Перун. Богатыри. Святогор. Илья Муромец. Русалки. Вампиры. Полевики. Боги природы. Домашние богини. Курент и Краниац. Аграрные божества. Леший. Водяной. Оборотни. Ярило 88 - 89
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Сб Апр 09, 2022 8:54 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Felix Guirand, "Παγκόσμια μυθολογία", изд. Παπαμάρκου, том 1, Αθήνα, 1998, стр. 267 - 295 (введение, теогония (изначальная близнечность - Белобог и Чернобог), культ природы (аграрные боги (небо и его дети, Мать-сыра-земля), малые аграрные боги (домовой, другие домашние духи, леший, полевик), духи вод, русалка, боги городов и войны, боги счастья и радости, языческая мифология славян христианской Европы). Автор главы - G. Alexinsky
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 5:40 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Рудольф Константинович Баландин
«100 великих богов»
Редактор: Никифорова И. И.
Издательство: Вече, 2014 г.
Серия «100 великих»

Цитата:

РУСЬ

Сведения по мифологии Древней Руси, или, точнее говоря, восточного славянства, очень скудны. Когда наш великий энциклопедист М. В. Ломоносов попытался привести эти сведения в единую систему, то вынужден был с огорчением отметить: «Мы бы имели много басней, как греки, если бы науки в идолопоклонстве у славян были».
Действительно, до принятия христианства тысячу лет назад на Руси практически отсутствовала письменность, а интерес других народов к русским мифам был минимален. Но ведь и у германских народов положение было немногим лучше, однако они все﷓таки сумели воссоздать многие свои мифы уже во времена принятия христианства. В Древней Руси таких собирателей и хранителей «языческих» сказаний и верований не нашлось.
Центрами письменной культуры на Руси были почти исключительно монастыри, да и летописцы были из монахов. Православная церковь старалась искоренять языческие суеверия, упоминая об их сути редко и только критически. Имена и деяния великих дохристианских богов были вытравлены из сознания народа. Правда, этим не были поколеблены всерьез суеверия: разнообразные предрассудки сохранялись и множились, а из прежних богов сохранялись в народной памяти только самые скверные и нечистые, связанные с опасными духами природы или ночными страхами: кикиморы, ведьмы, черти, водяные, лешие, русалки, домовые…
Остается открытым вопрос: а были ли у разных славянских племен – пусть даже исторически, географически и культурно родственных, как восточные славяне – общие боги. На примере других народов можно предположить, что таковых не было. Из богов, которых есть некоторые основания считать общими для восточных славян, обычно называют двух: Перуна и Велеса (Волоса). Первый наиболее почитался знатью, князьями и дружинниками, а второй – простым людом, занятым преимущественно сельским хозяйством, охотой, собирательством, рыболовством.
Славянские племена, обитавшее в Южной и Юго﷓Восточной Прибалтике, веками контактировали с германскими племенами и принимали участие в походах викингов. Тем не менее германская мифология и славянская различны и практически не имеют между собой ничего общего. Объяснение этому феномену требовало бы обстоятельного исследования. Но для наших целей и без претензий на обладание истиной хотелось бы сослаться на выдающегося немецкого мыслителя Иоганна Ротфрида Гердера. В «Идеях к философии истории человечества» он писал, что германцы отличаются «ростом и телесной силой, предприимчивостью, смелостью и выносливостью на войне, героическим духом, способностью подчиняться приказу, следовать за вождями, куда бы они ни повели, и разделять покоренные земли между собой как добычу… Начиная с Черного моря и по всей Европе немцы наводили ужас…»
Согласимся, что история Германии XIX и первой половины XX века подтвердила правильность такой, пусть и слишком обобщенной, схематичной характеристики.
Как верно отметил Гердер, «славянские народы занимают на земле больше места, чем в истории… Несмотря на совершенные ими подвиги, славяне никогда не были народом воинственным, искателями приключений, как немцы… Повсюду славяне оседали на землях, оставленных другими народами, – торговцы, земледельцы и пастухи, они обрабатывали землю и пользовались ею;…их спокойное бесшумное существование было благодатным для земель, на которых они селились. Они любили земледелие, любили разводить скот и выращивать хлеб, знали многие домашние ремесла и повсюду открывали полезную торговлю изделиями своей страны…»
Пусть кому﷓то покажется такая характеристика слишком лестной, сильно преувеличивающей достоинства славян и пренебрегающей их недостатками. Но Гердер упомянул и об отрицательных чертах славян, которые, по его мнению, сильно пострадали не только от ордынского нашествия, но и от германцев: «Не удивительно ли, если бы после стольких столетий порабощения эта нация, до крайности ожесточенная против своих христианских господ и грабителей, не переменила свой мягкий характер на коварную и жестокую леность раба?… Несчастье этого народа заключалось в том, что при своей любви к покою и домашнему усердию он не мог установить долговечного военного строя, хотя у него и не было недостатка в мужестве в минуты бурного сопротивления».
Даже в славные времена Киевской Руси восточнославянские племена не обрели единства, и это обстоятельство препятствовало созданию общего пантеона богов. Судя по «Повести временных лет» серьезную попытку вьщелить главных славянских богов (по﷓видимому, с политическими целями укрепления духовного единства народа) предпринял в 980 году князь Владимир:
«И начал княжить Владимир в Киеве один, и поставил кумиры на холме вне двора теремного. Перуна деревянного, а голову его серебряную, а ус золотой, и Хорса Дажьбога, и Стри﷓бога, и Симаргла, и Мокошь и приносил им жертвы, называя их богами…»
Судя по всему, эта попытка создать нечто подобное государственной религиозной системы потерпела полный провал, главной причиной которого было отсутствие в народе общепринятой классификации главных божеств; у каждого племени, а то и у каждого рода были на этот счет свои соображения и традиционные верования. Не потому ли Владимир всего лишь через 8 лет счел необходимым ввести на Руси христианство?
Но если Единый Бог заменил на Руси многих богов, то всяческая нечисть продолжала (отчасти и продолжает) существовать. Без малого через 550 лет после принятия христианства нового﷓родский архиепископ Макарий писал Ивану IV Грозному, что идолопоклонство сохраняется во многих русских местах: «Суть же скверные мольбища их: лес и камни и реки и болота, источники и горы и холмы, солнце и месяц и звезды и озера… всей твари поклоняются яко богу и чтут и жертву приносят кровную бесам – волов и овец и всякий скот и птицу…»
Исследователям начиная с XVIII века приходилось восстанавливать восточнославянскую мифологию по отрывочным пересказам, критическим замечаниям христианских авторов и сохранившимся в народе преданиям, большинство из которых носило отпечаток христианских верований, порой очень искаженных. Вот почему до сих пор так и не удалось выработать сколько﷓нибудь обоснованных и общепринятых представлений даже о том, каких богов чтили восточные славяне как великих и главных. Также затруднительно восстановить космогонические представления, бытовавшие на Руси до принятия христианства.
В фольклорном сборнике «Стихи о Голубиной книге» о происхождении мироздания рассказано в стиле древнего мифа, но с явным влиянием Библии: «Наш белый свет взялся от Бога, красно солнце – с лица Божьего, свет луна – с груди его, белые зори – из очей Божьих, ясны звезды – с одежд его, буйны ветры – от Духа Святого, мир Божий – от Адама, крепкие кости взяты из камня, тело наше – из сырой земли».
В целом такое миротворение заставляет вспомнить скандинавский миф о сотворении мира из тела исполина вселенского – Имира, а также индийскую версию о первосуществе Пуруше. Не обязательно предполагать, что сходство этих трех космогонических мифов свидетельствует о едином древнейшем первоисточнике времен индоевропейского единства. Вполне возможно, что представители разных племен, жившие в разные века, независимо приходили к сходным идеям, как это бывает и в истории философии, науки, техники.
Нетрудно заметить, что в приведенном выше фрагменте отголоски христианства явно вторичны и подчас даже кощунственны, еретичны. Здесь Бог творит мир не Словом, а вполне материалистично, приземленно; Дух Святой трактуется как дыхание или дуновение воздуха… Но каким был первоначальный русский миф о создании мира, да и был ли он вообще – остается только догадываться.
Известны апокрифы и легенды, где в творении земной тверди и человека принимают участие Бог и Сатана как представители светлых и темных сил, но действуют они сообща, хотя и при господстве Бога. Изначально, согласно этим версиям, вода и земля оставались едиными, нераздельными или же все пространство было покрыто чем﷓то подобным всемирному океану.
Ходили﷓ходили Бог и Сатана по воде, утомились, захотели отдохнуть, а нигде места сухого нет. Бог приказал Сатане нырнуть и достать со дна моря земли во имя Господа. Но Сатана, нырнув, захватил землю во имя собственное, и дважды так и не смог ничего достать. Только на третий раз, исполнив все так, как повелел Бог, он вытащил землю.
В некоторых вариантах подобной легенды действует не Сатана, а морская птица (сходные мифы бытовали в Сибири, а также у индейцев Северной Америки).
В сотворении человека тоже, согласно дуалистическим поверьям, принимали участие Бог и Сатана. Подобные представления находили массу сторонников потому, что доходчиво объясняли существование в природе мест гиблых или опасных, а в человеке – пороков и болезней.
Очень характерно, что исследователям так и не удалось выяснить, какими были взаимоотношения между божествами древних славян, принимали или нет эти божества участие в сотворении и благоустройстве мира, каким предполагалось их происхождение, каким образом взаимодействовали между собой разные поколения богов… Увы, слишком многое в русской мифологии приходится предполагать и домысливать.
Нередко славянских богов разделяют на высших и низших. К первым относятся, например, Перун, Сварог, Дажьбог, а ко вторым – Чур, Ярило. Однако правильнее было бы говорить о богах преимущественно народных, а не низких, которые дополняются или замещаются богами «господскими», которым поклонялись прежде всего высшие слои общества и которые во многом связаны с появлением князей со своими «дружинами хоробрыми».
О народных богах сохранились лишь смутные предания, косвенные сведения. Вот что писал С.А. Токарев об одном из таких богов – Чуре (Щуре):
«Очень вероятно, что это был почитаемый предок﷓родоначальник. Культ его прямо не засвидетельствован, но сохранились убедительные следы его в славянских языках. Восклицания «Чур!», «Чур меня!», «Чур, это мое!» означали, видимо, заклинание, призывание Чура на помощь… Глагол «чураться» – держаться в стороне, то есть как бы ограждаться Чуром. И слово «чересчур» явно происходит от понятия о Чуре, как бы охраняющем какие﷓то рубежи, границы родовой земли, вероятно. Что Чур﷓Щур был именно предок – видно из слова «пращур», прапредок. Быть может, изображения Чура делались из дерева, на что намекает русское слово «чурка» – обрубок дерева».
Другое древнее славянское божество – Ярила (Ярило) связано с культом плодородия и сексуальной мощи. По Владимиру Далю, от Ярилы «ярится земля и все живое». Ему посвящались весьма разнузданные весенние игрища и празднества.
В одной из старинных песен﷓заклинаний прославляется это божество:
«Волочился Ярила по всему свету, полю жито родил, людям детей плодил. А где он ногою, там жито копною, а куда он взглянет, там колос зацветает». На этого божка намекает и не вполне пристойная, на первый взгляд, загадка, имеющая в виду помело: «Выбежал Ярилко из﷓за печного столба, начал бабу ярить, только палка стучит». Считается, что со временем некоторые функции Ярилы перешли к Перуну, несмотря на воинственность последнего. Такое объединение олицетворял у балтийских славян бог войны и плодородия Яровит.
Предполагается, что некогда существовала пара богов (по принципу близнечных божеств у разных народов): Белобог и Чернобог. С первым связывали добро, пользу, нечто хорошее, удачу, а со вторым – напротив, беду, несчастье. У белорусов известен мифологический персонаж Белуна – податель достатка, богатства. Однако до сих пор остается спорным вопрос о том, существовал ли в действительности культ Белобога и Чернобога.
Более очевидно, что в далекой древности особо почитались три природные стихии: огонь, вода, земля (античные философы, а затем и средневековые алхимики добавляли к ним еще воздух, считая эту четверку основой мироздания). Огонь выступал в двух ипостасях. Прежде всего, как животворная сила, связанная с солнечным теплом и светом, дарующая жизнь, очищающая от скверны. А образ опасного, вредоносного огня олицетворял многоглавый огнедышащий Змей﷓Горыныч, у которого взамен одной отсеченной головы тотчас вырастает другая.
Землю славяне любовно называли матушкой, почитали ее. Родимую землицу брали с собой в дальние путешествия, а клятва землей считалась самой верной и нередко сопровождалась обрядом поедания земли. Поклонение земле как матери рода человеческого – проявление не только поэтического (о котором превосходно писал А.Н. Афанасьев в работе «Поэтические воззрения славян на природу»), но и философского осмысления окружающего мира. Вспомним, как один из наиболее ярких философов эпохи Возрождения Джордано Бруно называл себя сыном матери﷓земли и отца﷓солнца.
В мифологии славян проявилась общая закономерность: образы первых, наиболее загадочных и во многом забытых богов непосредственно связаны с почитанием предков и природных стихий. По мере изменения окружающей природы под влиянием преобразующей деятельности человека, на первый план начинают выходить образы и проблемы, определяемые социальным укладом, особенностями человеческой личности и отношений между людьми,…Все это остается в далеком прошлом. Казалось бы, какое нам дело до подобных древностей, да еще не материальных, а духовных? Кто﷓то уверен, что как представитель современной технической цивилизации он находится на вершине интеллектуального развития человечества и может с презрением и досадой посматривать на своих отдаленнейших предков.
Однако с крушением и расчленением СССР в новой России возродились самые застарелые, примитивные, убогие, нелепые суеверия прошлого, дополненные наукоподобными предрассудками астрологии и прочих разновидностей оккультизма. Колдуны, шаманы, ведьмы, знахари и знахарки, изгоняющие бесов, заклинатели – вот кто пользуются теперь популярностью. Это не высокий и светлый Бог христианства, не великие боги язычества, а исчадия тьмы и невежества.

РОД

Имя это повторяется на Руси постоянно из века в век и составляет корень множества слов: родина, народ, родня, родство, родить, родник, урожай, природа…
Казалось бы, бог с таким именем также должен почитаться долгие века. Ведь с ним связана та земля, где мы родились (родина), та общность людей, частью которой мы являемся (народ), и даже окружающий нас мир, который находится при Роде. Тем не менее известный исследователь Б.А. Рыбаков имел все основания написать: «Самым загадочным и наименее изученным из всех славянских божеств является Род – божество, известное только восточным славянам и не уцелевшее в этнографическом материале».
Некоторые ученые вовсе не считают, что был такой бог. Другие полагают, что этот культ носил частный характер (типа семейного божества) и не имел большого значения. Третьи убеждены, что речь идет о великом боге, вместе с которым почитались и Рожаницы. Кстати сказать, второй и третий варианты не противоречат один другому: во многих религиях великие боги были одновременно и семейными.
Надо уточнить: Род известен не только восточным, но отчасти южным и западным славянам. По мнению О. Н. Трубачева, «рассматриваемое слово восходит к праславянскому «орд», которое не связано с индо﷓иранскими, греческими и другими формами». Исходя из этого можно предположить, что бог Род был не заимствованным со стороны, а коренным, исконно славянским.
По словам А. Н. Афанасьева, Роду и Рожаницам придавалась «плодотворящая, возрождающая к жизни сила», а с культом их «соединялась вера в судьбу или предопределение» (недаром же до сих пор сетуют: так мне – или ему – на роду написано). Он задавался вопросом: «Если Рожаницы заведывали судьбою отдельных людей, то в связи с этим значением Рожаниц не олицетворял ли собою Род – общего понятия о судьбе (фатум) как о могучей силе, все производящей и всем правящей в мире?» Увы, на этот вопрос до сих пор нет убедительного ответа. Обобщив сведения об этом боге, Б. А. Рыбаков сделал вывод:
«Род – творец Вселенной. Род вдувает жизнь в людей. Род – бог неба и дождя.
Род связан с земной водой (родники, родища).
Род связан с огнем.
Род связан с подземным пеклом (родство огненное). Род связан с красным цветом (рдяный, родрый).
Род связан с шаровой молнией (родна)».
Не все из этих функций Рода убедительно доказаны, а некоторые сомнительны. Рода пытаются сопоставлять с некоторыми другими богами (Осирисом, Рудрой, Ваалом (Балу), Саваофом), но эти аналогии представляются искусственными уже потому, что мы слишком мало знаем об этом божестве. Возможно, наиболее правдоподобна его связь с индийским Рудрой, но и она во многом умозрительна.
Можно только предположить, что святое почитание родины, природы и народа, характерное для русских с давних пор, определяется тем, что некогда великим, наиболее почитаемым богом у них был таинственный Род.

ПЕРУН

Громовержец, повелитель грома и молнии, небесный бог, власть которого простирается и на землю – таков Перун.
Византийский историк VI века Прокопий Кессарийский писал, имея в виду славянский пантеон: «Считают, что один из богов – создатель молнии – …есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких животных». Ссылаясь на это свидетельство, Е. Е. Левкиевская сделала вывод, что «культы отдельных, не связанных между собой богов к этому времени начали складываться в общеславянскую религиозную систему, центром ее становится Перун».
Правда, не исключено, что Прокопий знал лишь об одном славянском племени или о немногих, да к тому же хотел показать, что даже у язычников существует нечто подобное единобожию, поставив на роль «единого владыки всего» небесное божество в соответствии с христианским каноном. Самое главное, что у византийского автора были определенные основания выделить, скажем так, одного из великих богов древних славян.
Если Род был божеством родным, близким, связывающим воедино разные поколения и народ, а также окружающую природную среду, то Перун пребывал высоко в небесах. Оттуда он то благосклонно смотрел на дела людей, то в гневе громогласно гремел и грозил молниями. Хотя порой считалось, что удар молнии – не божья кара, а божья благодать, дарованная избранным.
Считалось, что Перун мечет на землю громовые стрелы. Действительно, в земле или в речных наносах встречались гладкие заостренные на одном конце камни, подобные наконечникам стрел. Объяснить их происхождение удалось много позже, когда оформились геологические науки. Оказалось, что большинство «громовых стрел» Перуна – это окаменевшие ростры беспозвоночных животных белемнитов, обитавших в давно исчезнувших морях.
Принято считать, что Перун был богом воинственных князей знати, дружинников. Но скорее всего он стал таковым со временем, по мере того, как крепла княжеская власть и все определеннее отдалялась от народа. На такую мысль наводит одно немаловажное обстоятельство: мы не знаем мифов о военных подвигах, сражениях и победах (или поражениях) Перуна. Он остается фигурой статичной, символической и более приближенной к природным стихиям, чем к социальным проблемам.
Вспомним скандинавского Тора или Одина, Зевса и тому подобных богов других народов. Они ведут себя действительно как цари или князья, могучие воины, активно участвуют в жизни богов и людей. О Перуне этого сказать нельзя. Будь он долгое время богом﷓покровителем дружинников и их предводителей, о нем наверняка было бы сложено немало мифов, отражающих образ не только грозного, но и воинственного победоносного божества.
Правда, известны легенды, в которых Перун проявляет активность, но опять﷓таки как олицетворение природной стихии: Он повергает сатану, бьет чертей, более напоминая Илью﷓пророка, которого стали с ним отождествлять, соединяя традиционное язычество с нововведенным христианством.
Из летописей известно, что идолы Перуна устанавливали князья, но это не исключает того, что их ставили и поклонялись им, например, земледельцы. Даже вполне логично предположить, что крестьяне должны были поклоняться верховному небесному божеству, насылающему дожди и грозы, от которого зависит урожай.
Но об этом летописи умалчивают, потому что их авторы повествовали прежде всего о делах княжеских и военных. Согласно Лаврентьеве кой летописи, в 907 году русские, договариваясь с византийцами, «клялись оружием своим и Перуном богом своим». Из этого с одинаковым основанием можно заключить, что Перун был либо верховным божеством всех русских, либо только покровителем дружинников и князей. Первая версия, пожалуй, более вероятна.
В Новгороде незадолго до крещения Руси дядя князя Владимира Киевского Добрыня установил в специальном святилище идол Перуна. Однако вскоре по повелению Владимира идолы в Киеве, Новгороде и в других местах были низвергнуты. Активное участие в этом принимали дружинники. Говорят, когда идол Перуна плыл по Волхову, кто﷓то сказал: «Досыта ел и пил, а ныне плыви прочь!» Стало быть, жертвы Перуну приносили разные люди; был он почитаемым богом в народе, а не только у знати. Ведь и Владимир Красное Солнышко, и Добрыня стали легендарными героями, об их деяниях слагались песни, а вот Перуну на этот счет не повезло. В народной памяти он не был воителем, оставаясь прежде всего воплощением природной стихии. Почему? Потому что мифология, помимо всего прочего, отражает важные черты национального характера данного народа.

ВЕЛЕС (ВОЛОС)

В летописи его называют «скотием богом». Имя его тоже указывает на это. Одновременно он был покровителем достатка, богатства, которое традиционно связывалось с количеством скота. Как отметил Б.А. Рыбаков, вплоть до Средневековья на Руси слово «скот» означало и домашних животных, и имущество; «скотолюбие было синонимом корыстолюбия, «скотником» называли финансового чиновника, посредника между посадником и старостой, а «скотницей» – казну.
Может показаться странным, что когда киевский князь Владимир пожелал идеологически объединить своих подданных, он приказал водрузить в столице идолы Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Макоши, но по какой﷓то причине не включил в тот ряд Белеса. Чем можно объяснить такую «забывчивость»? Неужели к этому времени (980 г.) он стал занимать второстепенное место в славянском пантеоне?
В 907 году, по свидетельству летописца, в Византии русские «кляшаси. оружьем своим и Перуном богом своим и Волосом скотием богом». То же повторилось в 971 году: «Да имеем клятву от бога, в него же веруем и от Перуна и от Волоса скотия бога». Безусловно, за несколько лет общественное сознание в ту эпоху не могло столь резко измениться, чтобы оказался забытым бог, который до этого стоял рядом с самим Перуном.
Представляется вполне правдоподобным объяснение, предложенное Рыбаковым: «Единственный допустимый вывод о различии между Перуном и Волосом по этим выпискам из договоров с греками тот, что в составе русских посольств 907 и 971 гг. были как дружинники, клявшиеся грозным Перуном, как и купцы, дававшие клятву своему богу богатства Волосу Ни о каком противопоставлении двух богов нет и речи».
Так﷓то оно так, но почему﷓то упомянуты два бога, а не один, тем более что князь Владимир не счел нужным воздать должное Велесу, хотя и выделил менее значимых божеств. По﷓видимому, в те времена уже обозначился существенный отрыв княжеского двора, дружинников (среди которых было много наемников﷓варягов, чьи покровители и оказались, пожалуй, среди идолов, установленных на вершине холма) от прочего люда, включая купцов. В народе почитали главным образом Велеса; его идол стоял в нижней части Киева, и уже этим своим положением в определенной степени противопоставлялся воинственному Перуну и его «дружинным» богам.
Подобное географическое разделение двух богов отражало еще одно их различие: Перун царствовал вверху, в небесах, тогда как Велес оставался божеством сугубо земным и даже отчасти подземным: ведь ему в жертву приносили животных при погребальном обряде. В мифологии балтийских племен Вело превратился в бога царства мертвых.
Литовское божество Велняс тоже может называться «скотием» и даже изображалось с рогами и копытами. Но в отличие от Велеса, Велняс представлен существом вредным, похищающим стада у Перкунаса, который вынужден отбивать их у него. Тут все вроде бы перевернуто, поставлено с ног на голову. Возникает вопрос: откуда могли появиться у воинственного Перкунаса (Перуна) стада? По﷓видимому, они были захвачены в качестве добычи или присвоены, когда этот бог стал главенствовать как князь. Вот и приходится Велнясу (Велесу) угонять отобранные стада обратно, за что его и наказывает верховный властитель.
Не исключено, что в придании Велесу черт «отрицательного героя», противопоставленного сиятельному небесному Перуну, сыграло свою роль христианство. В Евангелии Христу противостоит Велиар – демон небытия и разрушения (литовцы называли Велняса еще и Велинасом). Однако у восточных славян такое сопоставление не пользовалось популярностью, и Велес оставался в народных верованиях покровителем скота, а значит, символом благополучия, зажиточной жизни, достатка.
Интересна и плодотворна гипотеза, связывающая культ Велеса﷓Волоса с почитанием лесного мохнатого великана медведя. Будем иметь в виду, что «медведь» – не подлинное имя зверя, а его характеристика как «мёд ведающего»; называли его еще и «хозяином», а также, по﷓видимому, «волосом» (волохатым, косматым), связывая с его мохнатой шкурой представление о звериной силе и власти над животными.
«Намечается следующая эволюция образа Волоса, – пишет Б.А Рыбаков, – первоначально, в охотничьем неолитическом обществе (когда культ медведя уже частично оттеснил лосих﷓рожаниц), Волос мог быть хозяином леса, божеством охотничьей добычи, выступавшим в медвежьем обличье. Возможно, что само имя его было лишь нарицательным иносказанием, вызванным табу на подлинное имя…»
Действительно, обожествленного медведя первобытные охотники не называли по имени, чтобы не потревожить его, а предпочитали намекать на него, а потому Волос вполне для этого подходил (да и Велес намекает на великого бога леса, если только такую догадку можно принимать всерьез).
«Поскольку скотоводство развилось из охоты, из отлова и выращивания дикого молодняка, то при переходе к скотоводству хозяин леса и повелитель лесного зверья мог быть переосмыслен в покровителя домашнего зверья, стал «скотьим богом» в прямом смысле слова», – пишет Рыбаков.
Высказано предположение, что и волхвы, языческие ведуны, и колдуны, тоже изначально воспринимались как «волохатые», волосатые, потому что совершали шаманские ритуалы, надевали медвежью шкуру или маску, как бы оборачиваясь в Волоса. Популярность в народе волхвов могла стать дополнительным стимулом к сохранению культа Волоса﷓Белеса.
С принятием и распространением христианства созвучие имен языческого бога и святого Власия Севастийского привело к тому, что на местах капищ, где поклонялись Велесу, стали возводиться церкви Св. Власия, которого в соответствии с древней традицией теперь считали покровителем скотоводства.
День этого святого (24 февраля) называли «коровьим» или «воловьим» праздником; скотину поили крещеной водой и кормили хлебом, приговаривая: «Святой Власий, дай счастья на гладких телушек, на толстых бычков».
В «Слове о полку Игореве» сказитель Боян назван внуком Ве﷓леса. Возможно, почитался Велес﷓Волос на Руси как божество, хранящее предания далекой древности, покровитель волхвов и ведунов, обладающих не только знаниями, но и поэтическим даром.

МОКОШЬ (МАКОШЬ)

Среди высших богов славянского пантеона она была единственной представительницей женского пола. Правда, некоторые исследователи называют целый ряд других богинь: Дивия (Дива), Жива, Подага, Желя, Морена, Купала, Лада, Леля. Однако вызывает споры уже одна возможность их существования вообще и как общеславянских или русских богинь в частности. Во всяком случае нет серьезных оснований относить какое﷓то из этих женских божеств в разряд великих. А вот идол Макоши, как свидетельствует летопись, приказал поставить в Киеве князь Владимир в ряду наиболее почитаемых божеств.
Охарактеризовать ее нелегко. Посвятив ей основательное исследование, Б. А. Рыбаков начал его так: «Макошь – женское божество, оно является одним из наиболее загадочных и противоречивых. Упоминания этой богини встречаются во многих источниках, но они отрывочны и кратки. Мы даже не можем ответить на вопрос о географическом диапазоне ее культа…». Но в конечном счете раскрыть эту загадку ему так и не удалось. По его мнению: «Все говорит за то, что Макошь (задолго до того, как она стала лишь покровительницей женских работ) была очень важной богиней праславянского пантеона…». Тут несколько странно звучит пренебрежительное отношение к женским работам, словно им покровительствовать несравненно менее почетно, чем, например, скотоводству или земледелию, не говоря уж об охоте и собирательстве, которое испокон веков считалось женским занятием. Более того, если учесть существование целого ряда богов, покровителей мужских занятий, не выглядит странным введение в их круг хотя бы одного божества, напоминающего о значительной, а порой и решающей роли в общем хозяйстве женского труда.
Мокошь причисляют к общеславянским божествам (имя это встречается не только у восточных, но и у западных и южных славян), а потому истоки этого культа могут уходить в далекую «дославянскую» древность. Название одного из обрядов, связанных с ее культом, называется «мокрида», что наводит на мысль о связи Мокоши с понятием мокроты; кстати, в жертву этой богини в поздние времена бросали в колодец пряжу, кудель.
В Олонецком крае в XIX веке существовало поверье, что «Мокуша» наблюдает за прядущими женщинами, а порой обходит дома, и если пряха заснула, а веретено ее вертится, то говорят, что за них прядет Мокуша.
Создается впечатление, что в образе этой богини соединились несколько не обязательно связанных между собой представлений: здесь и женские занятия вообще, и конкретно прядение, и сплетающиеся нити судьбы (подобно греческим богиням Мойрам), и олицетворение матери сырой﷓земли, и пригляд за земными водами (колодцами). А по мнению Б.А. Рыбакова, «нас должна заинтересовать несомненная близость слов, образующих жребий и имя богини. Учитывая глубокую индоевропейскую древность слова Ма (мать), можно представить себе «Ма﷓кошь» как наименование «Матери счастливого жребия», богини удачи, судьбы».
Правда, чем больше версий происхождения слов «макошь» и «мокошь», чем неопределеннее пределы «владений» богини, тем труднее она для понимания. Возможно, с ее именем древние славянки связывали нечто очень важное, сокровенное, о чем мы и не догадываемся?
В рукописи XIV века автор сетует: «Мокоши не явно молятся, да…призывая идоломолиц баб, то же творят не токмо худые люди, но и богатых мужей жены». Тут важно то, что идолам Мокоши поклоняются тайно (несмотря на строгий христианский запрет) и не только в глухих углах. Возможно, к покровительству Макоши женщины обращались в самых разных случаях, а не только ради помощи в ведении домашнего хозяйства.
Борьба христианских священников с культом Макоши дала свои результаты. Идолы были повержены, имя пришло в забвение, и уже мало кто помнил о том, что представляет из себя и чему покровительствует Макошь, однако ее место отчасти заняла святая Параскева﷓Пятница, которую стали считать покровительницей полей и водоемов, колодцев, домашнего хозяйства, а также целительницей.
Такова обычная закономерность. Если даже пропадает, забывается имя языческого бога, народ находит ему замену в системе новой религии, даже несмотря на то, что она отвергает многобожие.

ДАЖЬБОГ

Переводить имя этого бога вроде бы нет никакого смысла: для русского человека оно звучит привычно и понятно, соответствуя часто повторяемому: «Дай Бог!». Но как полагают исследователи, «бог» в имени языческого божества производное от древнеиндийского «бхага», означающего «богатство». Таким образом можно предполагать, что Дажьбог почитался, во всяком случае в далекой древности, как податель богатства.
В «Слове о полку Игореве» дважды говорится о русских как о Дажьбожьих внуках. С каких пор его стали считать прародителем русских? Скорее всего, сравнительно поздно. Ведь и собирательное понятие «русский» достаточно широко распространилось менее двух тысячелетий назад.
С другой стороны, Дажьбог называется сыном Сварога, бога огня. Исходя из этого, логично предположить, что у славян, предков русских (русов﷓росов), первоначально почитался огненный Сварог. Почему он уступил свое верховное положение сыну? Ответа на этот вопрос исторические источники не дают.
Впрочем, предлагается такая версия: Дажьбог – один из древнейших славянских богов, олицетворяющий Солнце и Вселенную, сын Перуна и русалки Роси, победитель Белеса и Кощея, супруг Златогорки, Марены, Живы, прародитель русского народа. Так сказано в одном из наиболее спорных текстов, который едва ли не все авторитетные специалисты считают подделкой. Это – «Велесовая книга», фрагменты которой были обнаружены в начале XX века: деревянные дощечки, на которых руническими знаками были выцарапаны буквы, сочетающие глаголицу с византийским алфавитом и скандинавским руническим письмом. Во время Второй мировой войны оригиналы пропали, но остались переводы Ю. П. Миролюбова.
В принципе, нет ничего невероятного в том, что в период искоренения языческой веры были уничтожены ценнейшие документы по русской мифологии (тем более что рукописи на дереве прекрасно горят). Однако нет достоверных сведений даже о существовании древнерусской рунической письменности и не обнаружено ни одного соответствующего памятника или фрагмента, если не считать «Велесовой книги».
Тем не менее есть основания считать, что Дажьбог связан с почитанием славянами Солнца и его победа над Белесом весьма правдоподобна, а упоминание русалки Роси имеет отношение к происхождению русского народа (существуют две реки с одним именем Рось – приток Немана и приток Днепра – пространство между которыми вполне может быть прародиной росов). И все﷓таки это еще ни в коей мере не доказывает подлинность «Велесовой книги», автор которой, кем бы он ни был, основательно знал русскую мифологию.
Ипатьевская летопись упоминает о боге «именем Солнце, его. же нарицают Дажьбог. Солнце же царь… еже есть Дажьбог». С именем этого божества связывали блага, которые дарованы людям свыше – солнечные свет и тепло.
(Другое солярное божество – Хоре – бытовало на Руси как иноземное, его называли «жидовином», хотя его происхождение было, по﷓видимому, не хазарским, а иранским и означало оно «сияющее Солнце»; почиталось дружинниками князя Владимира.)

СВАРОГ

Так именовался бог огня, огненной стихии. Поклоняясь земному воплощению огня, называли его Сварожичем; ему молились, приносили жертвы.
В Ипатьевской летописи (начало XII в.) сказано: «…Сего ради прозваша и бог Сварог… и по семь царствова сын его именем Солнце, его же наричают Дажьбог… Солнце цар сын Сварогов…»
Принято считать, что Сварог олицетворяет дух огня вообще, тогда как небесное воплощение огня представляется в образе Дажьбога. Но и тут не все так просто. Можно вспомнить, что в индийской мифологии Сварга – это светлый рай небесный (или просто небо). Так что в этой связи отцом Солнца могли считать светлый небосвод – Сваргу – и его мифического хранителя Сварожича.
В древнерусских текстах встречается сопоставление Сварога с греческим богом﷓кузнецом Гефестом. Но по обоснованному мнению Б. А. Рыбакова: «Сварог – несомненно небесное божество и более всеобъемлющее, чем греческий Гефест…» В другом месте он уточняет: «Огонь связывает кузнецов со Сварогом, но сам Сварог не кузнец; при нем только упали небесные клещи, необходимые кузнецам. Сварог скорее божественный культурный герой, открывший людям железо и учредивший семейные порядки».
Как считает этот ученый, можно установить мифологическую периодизацию истории славян, где после первобытной эпохи наступает «эра Сварога», когда началась обработка металла и была установлена моногамная семья. Последующая «эра Дажьбога», согласно этой гипотезе, знаменовала установление государственности, царской власти.
Все это, безусловно, не только интересно, но и правдоподобно. К сожалению, слишком мало фактического материала, чтобы принять такую версию безоговорочно.
В связи с почитанием славянами небесных стихий, следует упомянуть еще одно божество – Стрибога. О нем известно совсем немного. Идол его был установлен в Киеве князем Владимиром, но это еще не означает, будто этот бог был общеславянским или почитался всеми русскими. Некоторые авторы считают его одним из главных славянских богов, хотя в подтверждение этого не приводится убедительных свидетельств. Известно, что в «Слове о полку Игореве» ветры названы Стрибожьими внуками, а несут они дары необычные: стрелы, а веют со стороны моря.
В некоторых древнерусских текстах Стрибог упоминается совместно с Дажьбогом, что позволяет считать его тоже подателем благ, богатств. Но при чем тогда тут стрелоносные ветры? И почему эти ветры – внуки Стрибога, а не дети А если у него был сын – отец ветров, то почему о нем нигде ничего не сказано?…
Остается только разделить мнение Б. А. Рыбакова: «Стрибог остается в значительной мере неразъясненным».

СЕМАРГЛ (СИМАРГЛ)

Несмотря на то что и этому божеству был установлен в Киеве идол в числе «великолепной семерки» (Перун, Стрибог, Дажьбог, Хоре, Симаргл, Макошь), до сих пор не совсем ясно, имело оно облик человека или собаки.
Согласно фундаментальному «Мифологическому словарю» (М., 1991), наиболее вероятно, что его имя восходит к названию «Семиглав», которое иногда давалось богу войны балтийских славян Руевиту. Но тогда непонятно, почему летописец упомянул не имя божества, а прозвище, «причем вряд ли широко распространенное, да еще в каком﷓то странном для русского слуха буквосочетании «Симаргл».
Более убедительной представляется гипотеза, предложенная иранисткой К.В. Тревел, сопоставившей Семаргла с крылатым божеством авестийского пантеона – Сэнмурвом. Именно ему, согласно иранскому преданию, светлый бог поручил заботу о небесном «дереве всех семян». Сэнмурв был наделен зубами, когтями и крыльями, а потому считается, что именно его изображали в древности как крылатого пса – охранителя посевов от диких животных, да и от домашнего скота тоже.
Предполагается, что как покровитель растительности и плодородия Симаргл был заимствован восточными славянам у скифов﷓пахарей (так их называл Геродот), если только они сами не были представителями этих земледельческих племен.
Впрочем, и в этом случае окончательного решения проблема бога Симаргла не имеет, как это приходится говорить по поводу большинства языческих богов восточных славян.

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:01 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

СКАЗАНИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ
Былины
Древнерусские эпические сказания — былины — в отличие от сказок воспринимались как повествования о событиях, действительно происходивших в давние времена.
Термин «былина» ввел в обиход в середине ХЕК века историк и фольклорист И.П. Сахаров, взяв его из «Слова о полку Игореве» — «по былинам сего времени…». Сами исполнители эпических песен называли их «старинами».
Былины складывались на протяжении длительного времени, с X по XVI век. Наиболее древние из них своими корнями уходят в мифологию. Среди былинных героев есть персонажи, связанные с природными явлениями (Святогор — с горами, Вольга — с лесом, Микула-с землей), есть мифические чудовища (Змей Горыныч, Тугарин Змеевич, Соловей-разбойник).
Былины, созданные во время татаро-монгольского ига (XIII–XV века), принципиально отличаются от более ранних. Их герои борются не с мифическими, а с реальными врагами — татарами. Древние сюжеты в это время переосмысливаются, и мифические чудовища приобретают конкретно-исторические черты. Так Змей Горыныч берет «в полон русских людей», Тугарин Змеевич грозится захватить Киев и т. д.
По мнению многих исследователей, былины возникали в разных частях Руси, но со временем место их действия оказалось сосредоточенным в Киеве. Такая «киевизация» былин произошла в XIV–XV веках, в период формирования централизованного Московского государства. Эпоха Киевской Руси тогда уже воспринималась как отдаленное героическое прошлое, и былинный «Киев-град» — это не столько реальный город, сколько представление об идеальной столице государства, «князь Владимир стольнокиевский» — не конкретный правитель (хотя его зачастую соотносят с киевскими князьями Владимиром Святым, жившим в X веке и с Владимиром Мономахом, жившим в XII веке), а символ княжеской власти.
Главные герои былин — богатыри — отважные и благородные воины, сражающиеся и с мифическими чудовищами, и с врагами своей родины.
Больше всего былин посвящено трем богатырям — Илье Муромцу, Добрыне Никитичу и Алеше Поповичу. Древнейшие былины об этих героях возникли в разное время и первоначально не были связаны между собой, но в былинах более позднего времени Илья, Добрыня и Алеша становятся названными братьями и часто действуют вместе.
На протяжении многих веков былины существовали в устной форме. Записывать их начали в XVIII веке. Первый сборник былин, исторических и лирических песен, скомороший, баллад, духовных стихов был составлен Киршей Даниловым, предположительно, в середине XVIII века, впервые опубликован в 1804 году.
Систематическое собирание и изучение былин началось в XIX век. В это время живое исполнение былин бытовало, главным образом, на севере России. Один из собирателей былин, Н.Е. Ончуков, писал: «День на Печоре осенью и особенно зимой очень короток и, проработав часов 5–6, при наступившей темноте, все принуждены на невольный отдых. (…) Вот тут-то и выступают на сцену сказочники и старинщики».
Былины, как правило, не рассказывались, а пелись. Известный собиратель былин, П.Н. Рыбников, описал, как он впервые услышал былину в живом исполнении. Будучи чиновником в Петрозаводске, по долгу службы он объезжал губернию и однажды, переправляясь через Онежское озеро, заночевал вместе с гребцами у костра на острове Шуй-Наволока. «Меня разбудили, — пишет Рыбников, — странные звуки: до того я много слыхал и песен и стихов духовных, а такого напева не слыхивал. Живой, причудливый и веселый, порой он становился быстрее, порой обрывался и ладом своим напоминал что-то стародавнее, забытое нашим поколением. (…) Сквозь дрему я рассмотрел, что в шагах трех от меня сидят несколько крестьян, а поет-то седатый[1] старик с окладистою белою бородою, быстрыми глазами и добродушным выражением в лице, (…) я разобрал, что поется былина о Садко-купце, богатом госте».
На протяжении XIX–XX веков было собрано и опубликовано большое количество былинных текстов (с учетом вариантов — около двух с половиной тысяч).
Изучение былин идет по двум основным направлениям: исследователи, принадлежащие к так называемой «мифологической школе», выявляют связи былин с мифами; сторонники «исторической школы» отыскивают реальную основу былин. Былины дают материал для умозаключений в обоих направлениях. Например, былинный Вольга может быть достаточно убедительно истолкован и как древнее божество охоты, и как отражение памяти об историческом князе Вещем Олеге. Тем не менее представители этих двух школ уже более полугора столетий ведут полемику, которая вряд ли когда-нибудь будет завершена.
Исполнители былин, хранители живой былинной традиции, в отличие от исследователей, воспринимали былины непосредственно и цельно. В конце XIX века один из лучших исполнителей былин, крестьянин И.Т. Рябинин, на вопрос, правда ли то, о чем поется в былинах, ответил: «Знамо дело — правда, а то — кака же потреба и петь их?» И добавил: «В те-то времена, поди, чего не было!»
78. МИКУЛА СЕЛЯНИНОВИЧ
Микула Селянинович — пахарь-исполин — один из самых монументальных и загадочных образов русского эпоса. Известный писатель и ученый-этнограф Д.М.Балашов пишет: «Образ Микулы Селяниновича, как он дошел до нас, (…) смыт, полузабыт в отдалении веков. Это гигантский осколок некогда бывшего цикла сказаний».
В настоящее время известно лишь два былинных сюжета о Микуле Селяниновиче.
В одном из них Микула противостоит Вольге Святославичу, князю-кудеснику, обученному «хитростям-мудростям», понимающему язык птиц и зверей, умеющему превращаться в различных животных. Однажды князь Вольга поехал со своей дружиной собирать дань с подвластных ему городов. В чистом поле он услышал, как вдалеке «орет» (то есть пашет) «ратай» (пахарь):
Орет в поле ратай, понукивает,
Сошка у ратая поскрипывает.
Омешики (лемеха) по камешкам почиркивают.
Вольга захотел взглянуть на пахаря, но смог доехать до него лишь за трое суток. Его взору предстало величественное зрелище богатырской пахоты:
Орет в поле ратай, понукивает,
С края в край бороздки пометывает,
В край он уедет, другого не видать;
Коренья, каменья вывертывает,
А великие-то все каменья в борозду валит;
Кобылка у ратая соловая,
Сошка у ратая кленовая,
Гужики у ратая шелковые.
Между князем и пахарем завязывается разговор, и пахарь (еще не названный по имени) предупреждает Вольгу, что дорога, по которой тот собирается ехать, небезопасна, поскольку на ней засели разбойники, рассказывает, как сам недавно отбил разбойничье нападение.
Вольга просит пахаря: «Поедем со мною в товарищах».
Пахарь согласился,
Гужики шелковые повыстегнул,
Кобылку из сошки повывернул,
Снял он хомутики с кобылушки.
Отправились они в путь. Вдруг пахарь вспомнил, что он «оставил сошку в бороздочке», а надо было ее
…с земельки повыдернути,
Из омешиков земельку повытряхнути
И бросить бы сошку за ракитов куст.
Вольга послал на поле пятерых своих дружинников, но «пять молодцов могучих»… сошку за обжи (оглобли) вокруг вертят, Ане могут сошки с земельки повыдернуть.
Вольга послал им в помощь еще десятерых дружинников, затем поехал сам с остальной дружиной, но «повыдернуть сошку» им всем так и не удалось.
Тогда пахарь выдернул ее из земли «одной рукой» и бросил за ракитов куст. Вольга спросил пахаря' «Аи же ты, ратаю-ратаюшко! Как-то тебя именем зовут, Как величают по отечеству?» Пахарь называет свое имя: «Молодой Микулушка Селянинович».
В некоторых вариантах былины рассказ продолжается дальше: на княжий отряд нападают разбойники, Микула обращает их в бегство, и Вольга награждает Микулу «тремя городами со крестьянами».
Но чаще былина заканчивается тем, что Микула Селянинович называет свое имя. Это свидетельствует об особой значительности и изначальной общеизвестности этого образа. По мнению многих исследователей, он принадлежит к древнейшему пласту русского эпоса и первоначально был не просто земледельцем, а богом земледелия.
Не случайно противопоставление Микулы Вольге и явное первого над вторым превосходство. Дело в том, что Вольгу обычно отождествляют с богом охоты. В древнейшие времена охота была для человека основным источником существования, а затем, в конце каменного века, ее сменило земледелие. Таким образом то, что в былине Микула оказывается сильнее Вольга и всей его дружины, верно отражает процесс исторического развития.
Однако со временем образ Микулы стал восприниматься иначе — как олицетворение русского крестьянина-труженика.
В другой былине Микула Селянинович противопоставляется богатырю Святогору. Святогор — также один из древнейших мифологических персонажей русского эпоса. Он олицетворяет абсолютную вселенскую силу. Сильнее него нет никого на свете, он настолько огромен и тяжел, что его «не держит мать сыра земля», и он ездит на своем богатырском коне по горам. В этой былине образ Микулы приобретает космическое звучание.
Однажды Святогор увидел идущего впереди «добра молодца пешего». Святогор пустил своего коня «во всю силу лошадиную», но не смог догнать пешехода.
Проговорит богатырь таковы слова:
«Аи же ты, прохожий человек!
Приостановись немножечко,
Не могу тебя догнать на добром коне».
Прохожий остановился, снял с плеч свою суму и положил ее на землю. Святогор спросил: «А что у тебя в сумочке?» Прохожий ответил: «А вот подыми с земли, так увидишь!» Стал Святогор ее поднимать, да не смог даже позволить, «а сам по колена угряз в землю».
Говорит богатырь таковы слова:
«Что это у тебя в сумочку накладено?
Силы мне не занимать стать,
А я сдвигуть сумочку не могу».
«В сумочке у меня тяга земная».
«Да кто же ты есть,
И как тебя именем зовут,
Величают как по отчине?»
«Я есть Микулушка Селянинович».
79. ИЛЬЯ МУРОМЕЦ
Илья Муромец — центральный герой русского героического эпоса. Ему посвящено более десяти былинных сюжетов, каждый из которых известен во множестве записей.
В.Я. Пропп, один из крупнейших ученых-фольклористов XX века, писал: «Образ Ильи — наиболее зрелое и наиболее совершенное создание русского эпоса. (…) Только могучий народ в одну из решающих эпох своей истории мог создать этот монументальный и величественный, но вместе с тем простой в своей человечности образ национального героя».
Былины об Илье Муромце складывались в период с XI по XIV век, в эпоху борьбы русского народа с половцами, совершавшими набеги на Русь, а затем с татаро-монголами, под игом которых Русь находилась более двухсот лет.
Илья Муромец — воин, защитник родины. В одной из былин он говорит:
«У меня сделаны заповеди великий, (…)
Сохранять мне надо стольный Киев-град,
Сберегать я буду церкви Божий,
Сохранять буду веру православную».
В отличие от большинства эпических героев, Илья Муромец наделен не только силой и храбростью, но и вполне определенным мировоззрением. Он отвергает общепринятое в средние века представление о том, что долг воина заключается прежде всего в верной службе своему господину. К князю Владимиру Илья относится критически и определяет смысл своей жизни следующим образом:
«Я иду служить за веру христианскую,
Да за землю российскую,
Да за славный за Киев-град,
За вдов, за сирот, за бедных людей (…)».
Был ли у Ильи Муромца исторический прототип или он представляет собой собирательный образ — неизвестно. В летописях имя Ильи Муромца не упоминается ни разу. Но известно, что в XII веке в Киево-Печерской лавре рядом с Нестором- летописцем и первым русским иконописцем Алимпием был погребен некий Илья из Мурома, причисленный клику святых. Германский посланник Эрих Лассота, побывавший в Киеве в конце XVI века, упоминает гробницу Ильи Муромца, «знаменитого героя или богатыря, о котором рассказывают много басен». Правда, Э. Лассота пишет, что гробница эта находилась не в Киево-Печерской лавре, а в киевском соборе Св. Софии и «ныне разрушена». Но, вероятно, он ошибся. В1701 году московский паломник Иоанн Лукьянов, побывавший в Антониевой пещере Киево-Печерской лавры, сообщает: «Тут же видехом храброго воина Илию Муромца, в нетлении, под покровом златым, ростом яко нынешних крупных людей».
Архиепископ Филарет (Гумилевский) писал в 1892 году: «Мнение, что преподобный Илия есть одно лицо с известным богатырем Ильею Муромцем, встречается и в других (…) памятниках; но за верность его нет никаких ручательств». Однако народное предание отождествляет святого с былинным богатырем. День его памяти — 19 декабря (по старому стилю).
Илья Муромец был известен и за пределами Руси. В германских сказаниях XIII века «Ортнит» помощником главного героя является «Илья Русский». В норвежских сагах XII–XIII веков также действует отважный воин по имени Илья, сводный брат «короля Руси».
I. Обретение силы Былиной
О происхождении Ильи и обретении им силы открывается поэтическая биография Ильи Муромца. Однако эта былина принадлежит к числу поздних — она возникла уже после того, как сложился основной цикл былин об Илье, где лишь упоминается о том, что он — «крестьянский сын» и происходит из села Карачарова близ города Мурома.
Село Карачарово действительно существует, оно находится в двух верстах от Мурома вверх по Оке. По местному преданию, былинный герой погребен в своем родном селе, под часовней возле дороги на Муром. В Муроме в конце XX века Илье Муромцу был поставлен памятник.
Однако иногда Илья в былинах называется Моровлином, или Муравлином, что дало некоторым исследователям основание предполагать, что родиной богатыря был город Карачев близ Моровийска наЧерниговщине.
Высказывалось также предположение, что прозвище «Муромец» происходит не от географического названия, а от слова «муром», что значит «крепость», и указывает на профессию Ильи как строителя оборонительных сооружений. Такое предположение не противоречит содержанию былин: в них часто упоминается о пребывании Ильи на «заставе богатырской» (то есть в пограничной крепости), а в некоторых былинах о борьбе с татарами. Илья Муромец со знанием дела руководит укреплением Киева. Он говорит князю:
«Заложи-ка ты ворота крепко-накрепко,
Туго-натуго, во стены городовые,
И прикажи засыпать песками рудожелтыми».
Возле славного города Мурома, в селе Карачарове, родился Илья-крестьянский сын. Был он один у батюшки с матушкой, да на беду не владел от рожденья ни руками, ни ногами — сидел сиднем на печи ровно тридцать лет.
Как-то раз ушли отец с матерью в поле крестьянствовать, а Илья Дома остался. Проходили через село трое паломников — калик перехожих. Остановились они под окошком Ильи и говорят: «Вставай-ка, Илья, на резвые ноги, открывай тесовые двери, впусти нас, калик перехожих, в дом отдохнуть».
Отвечает им Илья с печи: «Рад бы я встать на ноги, рад бы открыть двери, да нету меня в ногах хождения, нету руками владения!» А калики снова говорят: «Послушайся нас, Илья, встань да открой дверь». Тут взмахнул Илья руками, пошевелил ногами, соскочил с печи, прошел по избе, открыл дверь, впустил калик в дом.
Калики крест кладут по-писанному, поклон ведут по-ученому. Усадил их Илья на дубовые лавки, принес из погреба еды-питья: «Ешьте, пейте, старцы прохожие».
Наелись, напились калики, говорят Илье: «Сходи-ка, Илюша на Карчагу-речку, принеси воды».
Взял Илья ведро, принес студеной воды. Говорят калики: «Испей, Илья, водицы, сколько захочется». Пьет Илья воду, а калики его спрашивают: «Что чуешь в себе, Илья?» Отвечает Илья: «Чую в себе силушку великую!» Говорят тогда калики: «Будешь ты, Илья, богатырем, и смерть тебе в бою не писана!» Благословили калики Илью, простились с ним и пошли дальше странствовать.
А Илья посидел, посидел в избе, стало ему скучно. Отправился он тогда в поле, где батюшка с матушкой работали — чистили поле от дубья-колодья. К полудню они наработались, притомились, прилегли в холодке отдохнуть, да и заснули.
Тут пришел Илья, не стал их будить, принялся за работу — повырубил дубье- колодье, все поле очистил. Стало оно чистое, для хлебушка удобное, а Илья пошел домой.
Проснулись батюшка с матушкой, удивились: «Что это за чудо поделалось? Кто нам сработал работушку? Мы бы за три дня и три ночи половины бы не сделали!» Возвратились они домой, видят, Илья по избе ходит — обрадовались. Рассказал им Илья, как приходили калики перехожие, как стал он владеть руками и ногами и получил великую силушку.
Решил Илья найти коня себе под стать. Вышел он в чистое поле, навстречу ему идет мужик, ведет в поводу жеребчика, бурого да косматого. Купил Илья того жеребчика — что мужик запросил, то и дал.
Назвал Илья жеребчика Бурушкой-косматушкой, привел домой, стал кормить пшеном белояровым, поить ключевой водой, по ночам в саду поваживать, на заре купать в утренней росе. Прошло поры-времени три месяца — стал Бурушко-косматушко конем на диво.
Оседлал его Илья Муромец, стал просить у батюшки с матушкой благословения:
«Аи же вы, батюшка и матушка!
Дайте мне свое благословеньице.
Я поеду в стольный Киев-град,
Послужить князю Владимиру,
Постоять за святую Русь!»
Отвечает батюшка. «Дам я тебе, Илья, благословение на добрые дела, а на худые — моего благословенья нет!» А матушка говорит: «Аи же ты, чадо милое! Наградил тебя Господь силой великой, так дай зарок не кровить своей сабли понапрасну».
Простился Илья Муромец с родителями, хлестнул Бурушку-косматушку и отправился в путь-дорогу.
II. Илья Муромец и Соловей-разбойник
Первым подвигом Ильи Муромца после того, как он покинул родное село, была победа над Соловьем-разбойником. Эта былина считается наиболее древней в цикле, в ее основе лежит мифологический мотив борьбы героя с чудовищем.
О том, кто такой Соловей-разбойник, высказывались разные предположения. Исследователи XIX века полагали, что он олицетворяет силы природы, в частности, разрушительную силу ветра.
Позже были обнаружены некоторые исторические аналогии. Так, Б.А. Рыбаков считает, что в былине о Соловье отразилась борьба за образование единого государства, которую киевские князья вели с лесными славянскими племенами, желавшими сохранить свою обособленность. Рыбаков пишет: «Сквозь мифологический налет в облике Соловья мы можем разглядеть не столько придорожного грабителя (…), сколько представителя тех косных сил родоплеменного строя, которые были чужды государственности, боролись за свою обособленность, противодействовали «дорогам прямоезжим» через их лесные земли, которые теперь особенно понадобились для связи юга с землями Вятичей и Кривичей».
Со временем образ Соловья-разбойника вобрал в себя черты врага-захватчика. В некоторых вариантах былины он назван по отчеству — Ахматович, или Рахматович. Возможно, это воспоминание о татарском хане Ахмате, совершившем в XIV веке набег на Москву.
Имя «Соловей» в применении к злобному чудовищу кажется довольно странным. Возможно, это слово имело в древности еще какое-то, пока не выясненное, значение. Но не исключено, что оно употреблено и в прямом смысле, отражая способность Соловья-разбойника громко свистеть. В словаре В.И. Даля приводится пословица: «Соловей — птичка-невеличка, а заголосит — лес валит» Скачет Бурушко, словно сокол летит, с горы на гору перескакивает, широкие реки перемахивает, хвост его по полям расстилается.
Подъезжает Илья к городу Чернигову. А под Черниговым стоит вражья сила. Обложили враги город со всех сторон, хотят они Чернигов разорить, Божьи церкви под конюшни взять.
Как увидел это Илья Муромец, разгорелося его богатырское сердце пуще огня, разыгралось пуще жгучего мороза. Напустился Илья на вражью силу, стал ее конем топтать, копьем колоть, рубить саблей богатырскою.
Видят черниговцы — пришла к ним помощь. Одни говорят: «Знать послал нам Господь с неба ангела!» Адругие говорят: «Не ангела Господь послал, а могучего русского богатыря!» Трое суток Илья не ел, не пил, с коня не сходил — прибил, притоптал вражью силу.
Отворили черниговцы городские ворота, вышли к Илье, низко ему поклонились. Говорят черниговцы: «Аи же ты, славный богатырь! Оставайся у нас в Чернигове. Будь над нами хоть князем, хоть воеводою. Мы дадим тебе без счету золотой казны!» Отвечает Илья: «Аи же вы, мужички черниговские! Не надо мне золотой казны, и не пойду я к вам ни князем, ни воеводою. Укажите вы мне дорогу прямоезжую в стольный Киев-град».
Говорят черниговцы: «Прямоезжая дорога — через Брынские леса — давным-давно заколодела, травой заросла, черный ворон там не пролетывает, серый зверь не прорыскивает. Тридцать лет по ней никто не прохаживал, на добром коне не проезживал. Сидит на дороге Соловей-разбойник, сидит на семи дубах, на девяти суках. Как засвищет соловей по-соловьиному, зарычит он по-звериному да зашипит по-змеиному, так все травушки-муравы заплетаются, лазоревы цветы осыпаются, леса до земли клонятся, а люди — мертвы лежат. По прямоезжей дороге до Киева пятьсот верст, а по окольной — целая тысяча, да путь по ней безопаснее. Поезжай-ка ты, богатырь, по окольной дороге!» Не послушался Илья черниговцев, пустил Бурушку по прямоезжей дороге, поехал через Брынские леса. Доехал до реки Смородины. Нет через реку ни моста, ни перевозчика. Стал Илья дубы с корнем вырывать, построил мост, переехал на ту сторону.
Едет Илья Муромец дальше. Доехал до семи дубов, где на девяти суках сидел Соловей- разбойник.
Увидел Соловей-разбойник богатыря, засвистел по-соловьиному, зарычал по- звериному, зашипел по-змеиному. Содрогнулась мать сыра земля, споткнулся Бурушко-косматушко. Говорит Илья коню: «Али не слыхал ты прежде свисту соловьиного, рыку звериного, шипу змеиного?» Рассердился Бурушко — подскочил выше лесу стоячего, чуть ниже облака ходячего.
Взял Илья свой тугой лук, натянул тетиву шелковую, наложил стрелочку каленую, сам стреле приговаривает: «Лети, стрела, по поднебесью, не падай ни на воду, ни на землю, ни на сырой дуб, а попади Соловью-разбойнику в правый глаз!» Полетела стрела, как Илья ей велел — упал Соловей с дуба на сыру землю.
Поднял Илья Муромец Соловья-разбойника, привязал к своему стремени булатному, повез в стольный Киев-град.
Везет Илья Соловья мимо Соловьева двора. Раскинулся двор на семь верст, вокруг двора — железный тын, а на каждой тынине — по человеческой голове.
Увидела из окна Соловьева жена, что едет Илья, Соловья везет. Разбудила она своих девятерых сыновей и говорит им: «Идите в подвалы глубокие, отмыкайте кованы ларцы, вынимайте золоту казну — надобно вашего отца выкупить».
Сама бросилась навстречу Илье Муромцу: «Гой еси ты, удалый добрый молодец! Бери у нас золотой казны, сколько надобно, отпусти Соловья-разбойника!» Не взял Илья золотой казны, не отпустил Соловья-разбойника.
Обернулись тогда Соловьевы сыновья черными воронами, клювы у них железные, хотят расклевать Илью Муромца, да Соловей-разбойник удержал сыновей. Говорит им Соловей: «Не вводите богатыря в задор, не гневите его сердца богатырского! У меня силушки побольше вашей, и то он меня одолел!» Приехал Илья Муромец в стольный Киев-град. Едет по широкой улице, подъезжает к высокому княжьему терему. Оставил Илья Бурушку на княжьем дворе, сам поднялся в палаты белокаменные.
У князя Владимира был в ту пору почестей пир. Много было на пиру князей да бояр, много сильных, могучих богатырей.
Илья крест кладет по-писанному, поклон ведет по-ученому, кланяется на все четыре стороны, князю со княгиней — во особицу.
Стал Владимир-князь Илью спрашивать: «Кто ты таков, добрый молодец, и откуда прибыл?» Отвечает Илья Муромец: «Я из славного из города из Мурома, из того ли села Карачарова. Зовут меня Илья, сын Иванович».
Спрашивает тогда Владимир: «А давно литы выехал из Мурома? Какой дорогою ехал в стольный Киев-град?» Говорит Илья Муромец: «Выехал я из Мурома нынче утром, ехал дорогой прямоезжею».
Рассердился тут Владимир стольнокиевский: «Аи же ты, мужик, деревенщина! В очах ты, мужик, завираешься, надо мной, князем, насмехаешься! Прямоезжей дорогой уж тридцать лет никто не езживал — засел на ней Соловей-разбойник!» Говорит Илья Муромец: «Уж ты, гой еси, Владимир-князь! Ты выйди-ка на свой широкий двор, посмотри на мою удачу богатырскую. Привез я тебе Соловья- разбойника, к булатному стремени привязанного».
Вскочил тут князь Владимир на резвые ноги, накинул кунью шубку на одно плечо, надвинул соболью шапку на одно ухо, пошел на широкий двор. Следом за ним идут князья да бояре, сильные могучие богатыри.
Увидели они Соловья-разбойника, возрадовались — свободна теперь дорога прямоезжая.
Говорит Соловью Владимир-князь: «Хочу я твоего голоса послушать. Засвисти-ка ты по соловьиному, зарычи по-звериному, зашипи по-змениному!» Отвечает Соловей: «Не ты меня взял, не тебе мне приказывать!» Просит князь Илью Муромца: «Вели Соловью голос подать».
Отвечает Илья: «Будь по-твоему. Только не прогневайся, князь, прежде спрячу я тебя с княгиней за пазуху». И приказал он Соловью-разбойнику: «Засвисти-ка ты, Соловей, да в пол-свисту, зарычи-ка ты да в пол-рыку, зашипи-ка ты да в пол-шипу».
Не послушался Соловей Ильи: засвистел, зарычал, зашипел в полную силу. Оттого свисту соловьиного, от того рыку звериного, от того шипу змеиного снесло весь верх у княжьих палат, посыпались окончины стекольчатые, попадали князья и бояре, и все сильные могучие богатыри.
Один Илья Муромец устоял на ногах. Выпустил Илья из-за пазухи князя с княгинею, сел на доброго коня, отвез Соловья-разбойника в чистое поле. Говорил Илья таковы слова: «Тебе полно свистеть по-соловьиному, полно рычать по-звериному, полно шипеть по-змеиному, полно слезить отцов-матерей, полно вдовить жен молодых, полно сиротить малых детушек!» — И срубил Соловью буйну голову.
III. Илья Муромец и Святогор
Илья и Святогор — представители двух поколений героев русского эпоса. Святогор принадлежит к древнейшему, мифологическому пласту. К.С. Аксаков писал о Святогоре: «Это богатырь-стихия. Нельзя не заметить в наших песнях следов предшествующей эпохи, эпохи титанической или космогонической, где сила, получая очертания человеческого образа, еще остается силою мировою».
Святогор силен настолько, что сила тяготит его самого: «Грузно от силушки, как от тяжкого бремени». Сила Святогора существует сама по себе, не имея ни цели, ни применения.
Илья Муромец — представитель новой, уже исторической «богатырской» эпохи. Его сила качественно иная — человеческая, и он отказывается принять противоречащую его природе стихийную силу Святогора.
Ездил Илья по чистому полю, заехал на Святые горы. Вдруг будто гром загремел. Всколыхнулась мать сыра земля, зашатались темные леса, вышли из берегов глубокие реки. Видит Илья — едет Святогор-богатырь, головой в облака упирается. Везет Святогора могучий конь, сидит на нем Святогор — и крепко спит.
Думает Илья: «Что за диво? Мог бы богатырь и в шатре выспаться!» Подскочил Илья к Святогору, ударил тупым концом копья. Не проснулся Святогор, как ехал, так и едет.
Рассердился Илья, закричал зычным голосом: «Ты что, богатырь, издеваешься? Ты спишь, или притворяешься?» Ударил он Святогора булатной палицей, а тот и не шелохнулся, едет и едет вперед. Призадумался Илья: «Что за сильный богатырь! От моей руки еще никто не мог на коне усидеть».
Отъехал Илья подальше, да с разъезду ударил Святогора палицей что есть силы. Отшиб Илья себе правую руку, а Святогор проснулся. Взял он Илью вместе с конем, сунул себе в карман и дальше поехал.
Вдруг святогоров конь начал спотыкаться. Спрашивает Святогор: «Отчего ты, мой добрый конь, спотыкаешься?» Отвечает конь: «Тяжело мне везти двух богатырей да еще третьего — богатырского коня».
Вытащил Святогор Илью из кармана, поставил на ладонь, стал расспрашивать: «Ты кто таков, добрый молодец? Из какой ты земли?» Назвал себя Илья Муромец. Тогда Святогор спрашивает: «А зачем заехал ты на Святые горы? Как посмел ударить меня, самого Святогора?» Отвечает Илья: «Слыхал я, что нет на свете никого тебя сильнее, вот и захотел помериться с тобою силой».
Говорит Святогор: «Смелый ты, богатырь, Илья Муромец. Ты меня ударил — я подумал, что комар укусил, а я бы тебя ударил — разлетелись бы в прах твои косточки. За твою смелость буду я тебе старшим братом, а ты мне — братом меньшим».
Побратались богатыри и поехали дальше вместе. Едут они по Святым горам, поднимаются на высокие кручи, спускаются в глубокие ущелья.
Стоит у них на пути каменный гроб. А на гробе надпись написана: «Кому в этом гробу лежать суждено, тому он впору придется».
Говорит Святогор: «Может, кого из нас этот гроб дожидается».
Первым лег в гроб Илья — оказался ему гроб велик и широк. Лег тогда в гроб Святогор — ему гроб впору пришелся, и в длину по мере, и в ширину как раз. Говорит Святогор: «Будто для меня гроб сделан. Возьми-ка, меньшой брат, крышку да закрой меня здесь».
Отвечает Илья Муромец: «Что за шутку задумал ты, большой брат? Негоже живого в гробу закрывать!» Взял тогда Святогор сам крышку гроба и закрылся ею.
Лежит Святогор в гробу, тяжко ему там и душно. Хотел он из гроба встать, а крышка не поднимается. Говорит Святогор Илье Муромцу: «Аи же ты, меньшой мой брат, Илья Муромец! Ты разбей крышку палицей булатною». Стал Илья бить крышку палицей, да там, где ударит, появляется железная полоса. Оковало весь гроб железными обручами.
Говорит Святогор: «Возьми мой меч-кладенец, разруби крышку надвое». Ухватился Илья за святогоров меч, да не может поднять.
Илья говорит Святогору: «Тяжел для меня твой меч».
Тогда Святогор сказал: «Подойди, меньшой брат, поближе ко гробу, припади к щелочке — я вдохну в тебя часть своей силы, станет у тебя сила вдвое против прежнего». Припал Илья к щелочке, вдохнул в него Святогор часть своей силы. Поднял Илья святогоров меч, ударил вдоль по крышке гроба. Не разбилась крышка, а появился на гробе новый железный обруч.
Говорит Святогор: «Видно, настигла меня судьбина, пришла мне, богатырю, кончинушка. Бери моего коня да наклонись в последний раз к моему гробу, я вдохну в тебя всю свою силу».
Отвечает Илья Муромец: «Не надо мне больше силы. Если силы у меня поприбавится — не будет меня носить мать сыра земля. И не надо мне твоего коня богатырского — служит мне верой-правдою мой Бурушко косматенький».
Тут Илья со Святогором простились, и умер Святогор-богатырь. Схоронил его Илья в сырой земле, святогорова коня отпустил на волю, а сам сел на своего Бурушку и поехал в Киев-град.
IV. Илья Муромец и Калин-царь
Былины из цикла «Илья Муромец и Калин-царь» (иначе его называют «Илья Муромец и татарское нашествие») занимают центральное место во всем русском эпосе. В.Я. Пропп пишет: «Песни об отражении татар — самое значительное из того, что в области эпоса создано русским народом. (…) Былины времен татарщины представляют собой качественно иное образование, чем все былины, предшествующие им».
Большинство исследователей считают, что былины этого цикла были созданы во время татаро-монгольского ига, еще до его свержения, и тем не менее в них художественно-убедительно и, как оказалось впоследствии, исторически достоверно изображена победа русского народа и изгнание татар. По мнению В.Я. Проппа, «песня выражала не отдельные факты побед и поражений; в дни бедствий песня выражала несокрушимую волю народа к победе и тем ее подготовляла и способствовала ей».
Туже мысль высказывает В.И. Калугин: «В былине «Илья Муромец и Калин-царь» отражено не отдельное историческое событие, реальное сражение, допустим, на реке Калке в 1223 году или на Куликовом поле в 1380-м, а целый ряд таких сражений, как великих, так и малых. Перед нами эпическая условность — такого сражения не было, и одновременно эпическое обобщение — такие сражения были; верность не факту, а духу истории».
Татарский Калин-царь — обобщенный образ врага, хотя в некоторых вариантах былины он назван историческим именем Мамая или Батыя.
Былинам из цикла «Илья Муромец и Калин-царь» обычно предшествует рассказ о ссоре Ильи Муромца с князем Владимиром. В одних вариантах былины Владимир не оказал Илье Муромцу должного уважения, не позвав его на пир, или позвал, но посадил «в место непочетное», и оскорбленный богатырь ломает лавки в княжьей палате, разгоняет гостей, или выходит на улицу и стреляет из лука по княжьему дворцу, снеся золоченую крышу. В других вариантах Илью оговаривают перед князем «бояре кособрюхие».
Так или иначе, Владимир разгневался на Илью Муромца и велел посадить его в погреба глубокие, запереть решетками железными, не давать ему ни еды, ни питья, сказав: «Пусть помрет он, собака, с голоду!» Узнала про то Владимирова жена, княгиня Апраксия, и подумала: «Ежели помрет Илья Муромец с голоду, кто постоит за Киев-град, за князя Владимира, за меня, княгиню Апраксию?» Велела она сделать поддельные ключи от погреба, приказала верным людям отнести Илье перины пуховые, одеяла теплые и кормить его каждый день досыта. И никто про это не знал, не ведал.
Было при дворе князя Владимира еще двенадцать храбрых богатырей. Обиду, что нанес князь Илье Муромцу, они приняли как свою собственную, отказались отныне служить князю Владимиру, уехали из Киева и раскинули свои шатры в чистом поле.
Меж тем по всем землям, по всем ордам прошел слух, что не стало в Киеве богатырей, а Илья Муромец сидит в погребе.
Как услышал про то Калин-царь, собрал силушку великую и пошел на Русь. Растянулось вражье войско на сотню верст. Прогибается под его тяжестью мать сыра земля, от конского пару померкло красное солнце, потускнел ясный месяц — не видать ни луча белого свету.
Остановился Калин-царь в семи верстах от Киева, послал князю Владимиру ярлык скорописчатый: «Аи же ты, Владимир стольнокиевский! Отдай мне добром стольный Киев-град, без драки великой, без кроволития. А добром не отдашь — с бою возьму, князей, бояр всех повырублю, Божьи церкви огнем спалю, тебя с княгинею в полон угоню!» Читает князь Владимир тот ярлык — слезами заливается. Не поднимаются у него белые руки, не глядят у него ясные очи. Говорит Владимир: «Кабы был в живых Илья Муромец, не боялись бы мы собаки-Калина-царя! Постоял бы Илья Муромец за Киев- град, за меня, за князя Владимира».
Говорит тут княгиня Апраксия: «Нынче ночью мне мало спалось, да много во сне виделось. Привиделось мне, будто жив Илья Муромец в погребах глубоких, за решетками железными».
Спустился князь Владимир в погреба глубокие, отомкнул решетки железные, видит — сидит там Илья жив-здоров.
Поклонился князь Илье низехонько: «Ты прости меня, Илья Муромец! Выходи из погреба глубокого — надобно постоять за стольный Киев-град, за меня, за князя Владимира!» Ни слова не ответил Илья Муромец, даже не посмотрел на князя.
Тогда спустилась в погреб княгиня Апраксия, просит Илью: «Уж ты постой, Илья, застольный Киев-град, за ласкового князя Владимира!» Говорит Илья княгине: «Аи же ты, княгиня Апраксия! Я иду стоять за веру христианскую, и за землю русскую, за вдов, за сирот, за бедных людей да за тебя, княгиня Апраксия. А ради собаки-князя Владимира и не вышел бы я из погреба!» Седлал Илья Муромец своего коня. Клал седелышко черкасское, подтягивал подпруги шелковые, а шпенечки у подпруг — булатные, пряжечки — красна золота. Все не ради красы, ради крепости: шелковые подпруги тянутся, да не рвутся, булат-железо гнется, да не ломается, красное золото мокнет, да не ржавеет.
Выехал Илья в чистое поле, видит — нагнано вражьей силы черным-черно. От покрику человечьего, от ржания лошадиного приуныло сердце богатырское.
Поехал Илья вдоль вражьей силы — не мог до конца-краю доехать. Думает Илья: «Не одолеть мне этой силы в одиночку!» Поднялся он на высокую гору, посмотрел на все четыре стороны — повысмотрел на восточной стороне белые шатры, а у шатров пасутся кони русских богатырей, тех, что покинули Киев-град, ушли от князя Владимира.
Поскакал Илья к белым шатрам. Пустил своего Бурушку пастись вместе с конями богатырскими, сам вошел в шатер. Сидят там богатыри — обедают.
Увидели богатыри Илью — обрадовались. Усадили с собой за дубовый стол, накормили, напоили.
Говорит им Илья Муромец: «Аи же вы, русские могучие богатыри! Вы садитесь-ка на добрых коней, поедем в чистое поле биться с несметной силой татарскою».
Отвечают богатыри: «Не будем мы седлать добрых коней, не поедем в чистое поле, не станем биться с татарскою силой! И ты не ходи. Пусть бьются князья да бояре. Много их у князя Владимира, он их кормит и поит, и жалует, а нам от князя Владимира — нет ничего».
Не по сердцу пришлась такая речь Илье Муромцу. Вышел он из белого шатра, сел на своего доброго коня, поскакал один в чистое поле.
Не ясен сокол налетел на стаю серых уток — налетел на врагов русский богатырь Илья Муромец. Стал он бить силу татарскую, бьет, словно траву косит.
Вдруг заговорил Бурушко человеческим голосом: «Аи же ты, мой добрый хозяйнушко! Сделаны у Калина-царя под землей три глубоких подкопа. Просядет подо мной земля, и провалимся мы с тобой в те подкопы. Из первых двух подкопов я выскочу и тебя на себе вынесу, а из третьего подкопа вынести не смогу».
Прыгнул Бурушко — провалился в подкоп, да тут же выскочил и Илью на себе вынес. Провалился в другой — снова выскочил и вынес Илью, а провалился в третий — не усидел Илья в седле, Бурушко выскочил, а Илья в подкопе остался.
Бросились татары ловить богатырского коня, да Бурушко им в руки не дался — ускакал в чистое поле.
Вытащили татары Илью из подкопа, сковали оковами железными — ручными, ножными и заплечными, привели к Калину-царю.
Говорит Калин-царь: «Уж ты гой еси, славный богатырь Илья Муромец, послужи-ка мне, как служил князю Владимиру. От князя Владимира тебе нет ничего, а я буду тебя кормить-поить, дам одёжу драгоценную и золотой казны по надобью».
Отвечает Илья Муромец: «Аи же ты, собака-Калин-царь! Не надо мне от тебя ни еды- питья, ни одёжи драгоценной, ни золотой казны. Положил я себе великую заповедь: стоять за веру христианскую, за землю русскую, за вдов, за сирот, за бедных людей!» Велел тогда Калин-царь вывести Илью на широкий луг и стрелять в него стрелами калеными.
Разорвал тут Илья свои оковы. Не было у него ни сабли, ни копья — так схватил он за ноги татарина, что покрепче да пожиловатее, стал татарином помахивать, стал татар поколачивать. Прошел Илья через силу татарскую, вышел в чистое поле. Свистнул он богатырским посвистом, прибежал к нему верный Бурушко.
Поднялся Илья Муромец на гору, натянул тугой лук, пустил стрелу в ту сторону, где стояли шатры русских богатырей.
Увидели богатыри стрелу и говорят: «Прилетела стрела от Ильи Муромца, верно, мало ему в поле можется».
Оседлали они добрых коней, поехали на помощь Илье.
Скачут русские богатыри, Илья Муромец спустился с горы, поскакал им навстречу.
Налетели на татарскую силу русские богатыри — двенадцать, Илья Муромец тринадцатый. Стали татар бить-топтать. Где проедут — улица, где повернутся — переулочек. Бились они целый день до вечера, бились темную ночь до белого света, побили татар чуть не до единого.
Бежал Калин-царь из русской земли, дал верную клятву никогда на возвращаться на Русь: «Аи не дай Бог больше бывать под Киевом, Ни мне-то бывать, ни детям моим, Ни детям моим, ни внучатам, Ни внучатам моим, ни правнукам».
V. Илья Муромец и Идолище поганое
Эта былина известна в двух вариантах. В одном — действие происходит в Киеве, и Илья Муромец избавляет от Идолища князя Владимира, в другом — действие переносится в Царьград (Константинополь) — столицу Византии, и Илья спасает византийского царя Константина, который в былине назван князем. О том, какой из вариантов является изначальным, мнения исследователей расходятся.
Русь и Византия на протяжении своих многовековых отношений бывали и врагами, и союзниками. По мнению некоторых исследователей, в 1091 году русские войска помогали византийцам в борьбе с печенегами. Возможно, именно этот факт нашел отражение в былине.
Имя Идолище, предположительно, представляет собой искаженное Итларище. Итларь — знатный половчанин, упоминаемый в летописи.
Не случайно имя «царьградского князя» — Константин Боголюбович. Вероятно, в этом образе отразилась память о святом Константине, римском императоре, жившем в III–IV веках, поддерживавшем христианскую церковь и основавшем Константинополь, а также о Константине Мономахе, византийском императоре, при котором в первой половине XI века Византия подвергалась нападению турок.
Ехал Илья Муромец путем-дорогою, повстречал калику перехожую — могучего мужичища Иванища. Идет Иванище, клюкой подпирается, а клюка-то у него в девяносто пудов.
Поздоровался Илья с Иванищем и спрашивает: «Издалека ли бредешь, калика перехожая?» Отвечает богатырю Иванище: «Аи же ты, славный Илья Муромец! Побывал я в святом городе Иерусалиме, поклонился там Гробу Господню, искупался в Иордан-реке, под кипарисовым деревом обсушился. А когда возвращался я обратно, то проходил мимо славного Царыграда. В Царьграде нынче не по-прежнему. Засело там Идолище поганое, со грозой, со страхом со великим, со своею ратью несметною. У того Идолища ножищи — как лыжищи, ручищи — как граблищи, голова — как пивной котел, глазищи — как чашищи, а нос на роже — в локоть длиной. Померкло над Царырадом солнце красное, потускнели звезды поднебесные. Захватили поганые царьградского князя Константина Боголюбовича, сковали крепкими железами его резвые ноги, связали шелковыми опутьями его белые руки. Поставили поганые своих коней в Божьих церквах, порубили топорами святые образа да в черную грязь их потоптали».
Рассердился тут Илья Муромец, разгорелось сердце богатырское. Говорит он калике Иванищу: «Экой ты дурак, Иванище! Силы-то у тебя — с два меня, а смелости да ухватки — половинки нет. Почему не прогнал ты Идолище поганое, не освободил славный Царырад, не вызволил князя Константина Боголюбовича?» Решил Илья сам идти на Идолище. Сошел он с богатырского коня, сказал калике Иванищу: «Оставляю я здесь моего Бурушку. Стереги его, пока я не вернусь. Хочешь, езди на нем, хочешь, в поводу води. Да давай с тобой одёжей поменяемся. Ты возьми мое платье богатырское, а мне дай свое, калицкое».
Облекся Илья в платье калицкое, обул лапти лыковые, взял клюку в девяносто пудов и пошел в Царырад.
Идет Илья на клюку опирается, а железная клюка под ним изгибается — знать, не по богатырю она скована.
Вот пришел Илья Муромец в славный Царырад, подошел к Идолищу под окошко, стал просить, как калики просят: «Вы подайте мне, калике перехожей, милостыньку!» От зычного голоса богатырского зашатались терема высокие, потрескались окошки хрустальные, а Идолище поганое удивилося.
Приказало оно привести калику пред свои очи, стало его допрашивать, доведывать: «Ты откуда, калика перехожая?» Отвечает Илья: «Был я в славном городе Киеве, у богатыря у Ильи Муромца».
Спрашивает тогда Идолище: «А каков тот Илья Муромец?» Отвечает Илья Идолищу: «Ростом он не больше меня да и обликом схож. Мы с ним в один день родилися, в одной школе грамоте училися».
Снова спрашивает Идолище: «А помногу ль богатырь хлеба ест, помногу ль пьет пива пьяного?» Отвечает Илья Идолищу: «Хлеба он ест по три калачика, а пива пьет на три медных пятака».
Рассмехнулось Идолище поганое: «Так чего ж у вас на Руси этим Ильей хвастают? Кабы был он сейчас здесь, посадил бы я его на одну ладонь, другою бы прихлопнул — только бы мокро между ладонями и осталось. Я-то ведь ростом в две сажени да в сажень шириной, по семи ведер пива пью, по семи пудов хлеба кушаю, быка съедаю за раз сторублевого».
Говорит тут Илья Муромец: «Была у моего батюшки корова едучая. Тоже много ела- пила, так брюхо у ней и треснуло. Как бы и с тобой такого не случилося».
Идолищу эти речи не полюбилися, пришлись они поганому не в удовольствие.
Схватило оно булатный нож, метнуло в Илью со всею силушкой. Илья в сторону наклонился, от ножа шапкой отмахнулся. Пролетел булатный нож мимо, ударился в дубовую дверь, вышиб ее вместе с ободвериной. Улетела дубовая дверь в сени, двенадцать поганых насмерть убила, того больше покалечила.
А Илья в ту пору схватил свою клюку в девяносто пудов — да стукнул Идолище по темени. Тут поганому и конец пришел.
Взял Илья Идолище за ноги, стал Идолищем помахивать, поганых им охаживать да приговаривать: «Нынче мне оружие по плечу пришлось».
За три часа перебил Илья всю силу несметную, не оставил ни одного поганого.
Освободил Илья князя царьградского, Константина Боголюбовича, расковал его резвые ноги, развязал белые руки.
Сказал князь Константин Боголюбович Илье Муромцу: «Ты, Илья, нынче всех нас повыручил, избавил от напрасной смерти. Оставайся в Царыраде на жительство, я пожалую тебя воеводою».
Отвечает ему Илья Муромец: «Благодарствуй, князь Константин Боголюбович! Служил я тебе три часа — выслужил честь воеводскую. А князю Владимиру служил тридцать лет — не выслужил и слова приветливого. Но не прогневайся, князь, не останусь я в Царыраде на жительство».
Тогда насыпал князь Константин Боголюбович чашу красного золота, другую — светлого серебра, третью — скатного жемчуга.
Пересыпал Илья злато-серебро и скатный жемчуг себе в суму и сказал: «Это ведь мое, зарабочее».
Поблагодарил он Константина Боголюбовича и отправился в обратный путь.
Вот подошел Илья к месту, где оставил Бурушку. Водит Иванище богатырского коня в поводу, сесть на него не решается.
Поменялись они снова одёжею, надел Илья платье богатырское, обул сапожки сафьяновые, распростился с Иванищем, сел на своего коня и поехал в стольный Киев-град.
А калика пошел, куда ему надобно.
80. ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ
Добрыня Никитич — средний из трех богатырей, основных героев русского героического эпоса.
Его срединное положение обусловлено не только возрастом, но и тем, что в его образе нет крайностей, в нем гармонично сочетаются различные качества: храбрость воина — и мудрость дипломата, светские манеры («вежество») — и образованность. В тех былинах, где Добрыня не является главным героем, он обычно выступает в качестве мудрого помощника, примирителя ссорящихся.
Историческим прототипом Добрыни Никитича часто называют воеводу Добрыню, дядю князя Владимира Святого со стороны матери, видного военного и государственного деятеля. Летопись говорит о нем: «…де Добрыня храбр и наряден муж». Однако историческому Добрыне была свойственна и жестокость, также отмеченная в летописях. В частности, о его участии в установлении христианства в Новгороде в 990 году там говорится, что он крестил новгородцев «огнем». Поэтому многие исследователи не признают исторического Добрыню прототипом былинного богатыря.
Скорее всего, Добрыня Никитич — образ собирательный. Его имя образовано от слова «добро», означающего в древнерусском языке всю совокупность положительных качеств. Один из исследователей былин, В.И. Калугин, пишет: «Русский народный эпос немыслим без героя с таким именем».
I. Добрыня и Змей
Былина «Добрыня и Змей» — центральная и самая древняя в цикле былин о Добрыне. Змееборчество — один из наиболее распространенных сюжетов в фольклоре народов всего мира. Змей — традиционное воплощение зла, и победа героя над змеем знаменует торжество положительного начала во вселенском масштабе.
Борьба героя со змеем часто встречается и в сказках, но сказки с подобным сюжетом обязательно заканчиваются женитьбой героя на спасенной им девушке. Добрыня же предлагает спасенной им от Змея княжьей племяннице «покрестосоваться» — поменяться крестами и тем самым стать названными братом и сестрой, и впоследствии, когда князь говорит: «Дак благословляю тебе ее взять в замужество», отказывается, поскольку она ему «сестра крестовая». Такой поступок Добрыни объясняется тем, что подвиг эпического героя, в отличие от героя сказочного, обязательно должен быть бескорыстным.
Некоторые исследователи соотносят былину о Добрыне и Змее с историческим событием — крещением Руси, полагая, что «Пучай-река» это Почайна, в которой князь Владимир Святой в 988 году крестил киевлян. Змей — воплощение язычества, а Добрыня, победивший Змея при помощи «шапки земли греческой» — символ христианства, пришедшего на Русь из Византии, бывшей частью Греции. Впрочем, многим такое толкование кажется натянутым, хотя малопонятная «шапка земли греческой» присутствует почти во всех вариантах былины. В одной из записей былины, сделанной в начале XX века, сказитель домысливает, что река унесла Добрыню к берегам Греции, и там он набрал в шапку земли.
В славном городе Киеве жила честна вдова Амелфа Тимофеевна. И было у нее единое чадо — любимый сын Добрынюшка.
Возростила она Добрыню до полного возраста, стал Добрыня на добром коне в чистое поле поезживать.
Как-то раз Добрыня просит у матушки благословения поехать за горы Сорочинские, ко Пучай-реке, пострелять там гусей-лебедей, серых уточек.
Говорит Добрыне матушка: «Не дам я тебе на то благословения! Многие ездили за Сорочинские горы, да никто назад не возвращался».
Отвечает Добрыня: «Аи же ты, родимая матушка! Коли дашь мне благословение — поеду, коли не дашь — все равно поеду!» Видит Амелфа Тимофеевна — делать нечего. Дала она Добрыне благословение и сказала: «Как приедешь за горы Сорочинские, не купайся, дитятко, во Пучай-реке. Пучай-река сердитая: из-за первой струйки огонь сечет, из-за другой струйки — искры сыплются, из-за третьей — дым столбом валит, валит дым да со пламенем».
Быстрехонько Добрыня снарядился, оседлал своего доброго коня и поехал за горы Сорочинские.
Вот приезжает Добрыня на берег Пучай-реки, видит — Пучай-река покойная, будто лужица дождевая. А время было летнее, припекло Добрыню солнышко. Забыл он матушкин наказ, захотел искупаться во Пучай-реке.
Снял он сапожки сафьяновые, скинул шапку греческую, кафтан дорожный, рубаху шелковую, порты семицветные и стал плавать во Пучай-реке серым селезнем.
Вдруг Пучай-река всколыхнулася, налетел невесть откуда крылатый Змей. Закричал Змей зычным голосом: «Старые люди пророчили, что случится Змею смерть принять от молодого Добрыни Никитича, а ныне Добрыня сам в моих руках! Захочу — Добрыню огнем сожгу, захочу — Добрыню живьем сожру!» Доплыл тут Добрыня до крутого бережка, выскочил на желтый песок. Схватил он свою греческую шапку, нагреб в нее песку — и метнул в Змея. Упал Змей на сырую землю, на густую ковыль-траву.
Хотел Добрыня Змею голову срубить, да стал Змей его просить, уговаривать: «Не губи меня, молодой Добрыня, сын Никитьевич! Впредь не буду я летать на святую Русь, не буду брать в полон русских людей, не буду сиротить малых детушек!» Поверил Добрыня Змею, отпустил его в живности. Улетел Змей, да не в свою пещеру, полетел он на святую Русь, в стольный Киев-град, в зеленый сад ласкового князя Владимира. Обманул Добрыню лукавый Змей!
Гуляла в зеленом саду Князева племянница, молодая Забава Путятишна, с мамками да с няньками, с любимыми подружками. Налетел Змей на Забаву Путятишну, подхватил ее, посадил себе на спину и унес за горы Сорочинские.
А Добрыня про то не знал, не ведал. Вернулся он в стольный Киев-град, к своей родимой матушке. Встречает его матушка на высоком крыльце.
Говорит Добрыня: «Ой же ты, родимая матушка! Каково ты живешь, каково здравствуешь?» Отвечает Амелфа Тимофеевна: «Дитятко мое сердечное! Я-то живехонька, здоровехонька. А у ласкового князя Владимира случилось несчастье великое: вечор гуляла Князева племянница, молодая Забава Путятишна, в зеленом саду, налетел на нее лютый Змей и унес за горы Сорочинские».
Пошел Добрыня к князю Владимиру. В княжьей палате пир идет, да сам князь сидит невесел, нерадостен.
Говорит Владимир стольнокиевский: «Аи же вы, мои князья и бояре! Кто из вас сослужит мне службу великую — поедет за горы Сорочинские, вызволит Забаву Путятишну?» Бояре и князья испугалися. Большие хоронятся за средних, средние — за меньших, а от меньших и вовсе ответу нет.
Тут Добрыня и говорит: «Я поеду за горы Сорочинские, вызову Змея на смертный бой, вызволю Забаву Путятишну!» Оседлал Добрыня коня, поехал за горы Сорочинские. Услыхал Змей Добрыню за пятнадцать верст, выслал ему навстречу своих змеенышей. Обвились змееныши вокруг ног Добрынина коня. Стал конь попрыгивать, стал змеенышей потоптывать. Налетел тут на Добрыню лютый Змей: «Ты зачем потоптал моих змеенышей?» Стали они биться — не на живот, а на смерть. Добрыня мечом рубит, Змей Добрыню огнем палит. Бьются они день, бьются другой, на третий — одолел Добрыня, срубил лютому Змею голову.
Пошел Добрыня к змеиной пещере, отпирал железные замки, открывал медные затворы, выпускал всех, кого Змей в плену держал царевичей и королевичей, седых стариков и малых детушек, молодушек и красных девушек, и — молодую Забаву Путятишну.
Посадил Добрыня Забаву Путятишну на своего коня, повез в стольный Киев-град.
По пути говорит Забава: «За твою великую заслугу, Добрыня, назвала бы я тебя любимым другом».
Отвечает ей Добрыня: «Ты, Забава Путятишна, княжья племянница, а я — роду не княжеского, нельзя тебе назвать меня любимым другом. Лучше мы с тобой крестами поменяемся, и будешь ты мне крестовая сестра, а я тебе — крестовый брат».
Приехали они в стольный Киев-град, и была в Киеве радость великая.
II. Добрыня и Дунай Былина
«Добрыня и Дунай» относится к числу поздних, она сложилась в XVI–XVII веках.
Исследователи былин Ю.И. Смирнов и В.Г. Смолицкий отмечают, что в поздних былинах намечается «отход от эпической монументальности», в этих былинах богатыри бывают подвержены человеческим слабостям, они могут оказаться в смешных ситуациях, но «от всего этого они не становятся менее любимы, а наоборот, делаются человечнее, теплее».
К числу таких былин принадлежит и былина о ссоре Добрыни с Дунаем. (Впрочем, в некоторых вариантах былины сохранен традиционно-героический образ Добрыни: он крушит шатер Дуная не спьяну, а потому, что принимает «чернобархатный» шатер за татарский.) Окончание былины известно в трех вариантах: в одном Добрыня и Дунай мирятся, посчитав, что оба они правы, в другом — что оба не правы, в третьем — отправляются на суд к князю Владимиру, и тот безоговорочно осуждает Дуная и заключает его в темницу. Записи третьего варианта чаще всего встречаются в северных областях России. Объясняется это тем, что в условиях северной природы издревле существовал обычай оставлять в рыбачьих и охотничьих избушках съестные припасы и дрова для других рыбаков и охотников, или для заблудившихся путников. «Надписи», в которых Дунай запрещал что-либо трогать в своем шатре, представлялись северянам нарушением моральных норм.
Выезжал Добрыня в чистое поле, смотрел на все четыре стороны. Там, где солнце на закат идет — растут леса дремучие, на восходе — стоит стольный Киев-град, на полуночной стороне — высятся ледяные горы, на полуденной — степь расстилается, а посреди степи стоит шатер — не из белого полотна, из черного бархата.
Поскакал Добрыня в широкую степь, сошел с коня у чернобархатного шатра. Привязал коня к дубу, а сам вошел в шатер.
Стоит в шатре стол белодубовый, кровать тесовая с пуховой периной, бочка зелена вина, а на бочке висит чарочка серебряная, позолоченная. Ни мала чарочка, ни велика — полтора ведра. А на чарочке надпись вырезана: «Кто из этой чарочки в моем шатре вина изопьет, тому живу не быть, от шатра прочь не уехати».
Говорит Добрынюшка: «Нам ли, молодцам, бояться угроз?» Наливал он чарочку до краев, поднимал одной рукой, выпивал единым духом. Первую чарочку выпил Добрыня для здоровьица, вторую — для весельица, а от третьей чарочки — разбуянился.
Распинал Добрыня бочку зелена вина, растоптал чарочку серебряную, изорвал в клочья шатер чернобархатный. Оставил только тесовую кровать, лег на нее — и уснул.
Подъезжает тут к шатру его хозяин — богатырь Дунай Иванович. Говорит Дунай: «Кажись, не было ни ветру, ни бури, а все мое шатерышко развоевано!» Подъехал он поближе — увидел у дуба Добрынина коня, а на своей кровати — самого Добрыню.
Закипела во Дунае горячая кровь, расходились плечи молодецкие. Вынул он из ножен острую саблю, хотел Добрыне голову снести, да призадумался: «Сонному голову срубить — все равно, что мертвому! То не честь будет богатырская, не хвала будет молодецкая!» Стал Дунай Добрыню будить, закричал Дунай зычным голосом: «Ты вставай, поднимайся, невежа, пьяница!» Пробудился Добрыня с великого похмелья. Говорит ему Дунай: «Ты зачем разорвал мой бархатный шатер, распинал бочку зелена вина, растоптал чарочку серебряную?» Добрыня ему в ответ: «А ты зачем пишешь надписи со угрозами?» Схватились молодцы врукопашную. Сутки дерутся, и другие, и третьи. По колена в землю утоптались, а ни один другого не одолеет.
Проезжал невдалеке Илья Муромец. Чует — земля потряхивается. Говорит Илья: «Борются где-то удалые добрые молодцы. Надобно поехать да посмотреть, если русский с русским — так разнять, если татарин с татарином — так прогнать, а если русский с татарином — так помочь».
Поворотил Илья Муромец коня и поскакал туда, где боролись Дунай с Добрыней.
Говорит им Илья Муромец: «Бог вам на помощь, удалы добры молодцы! Вы о чем деретесь, о чем боретесь? Или на широкой земле вам нынче стало тесно? Или под высоким небом вам стало низко?» Добрые молодцы Илью не слушают, пуще прежнего дерутся-борются.
Сошел тогда Илья со своего коня, схватил обоих в охапочку. Приутихли молодцы, рассказали Илье, отчего началась меж ними драка.
Говорит Илья: «Оба вы, молодцы, не правы! Не надо было тебе, Добрынюшка, пинать бочку зелена вина, топтать чарочку серебряную, рвать шатер черно-бархатный. А тебе, Дунаюшко, не надо было писать надписи с угрозою».
Тут Добрыня с Дунаем и помирилися.
III. Добрыня и Маринка
Образ «чародейницы», колдуньи Маринки, возможно, восходит к образу славянской богини смерти и злых чар Марены. Так что победа Добрыни над Маринкой означает не разрешение личного конфликта, а уничтожение воплощенного зла. В некоторых вариантах былины киевляне благодарят Добрыню зато, что он «очистил» город от Маринки.
В более поздние времена былинная Маринка стала ассоциироваться с исторической Мариной Мнишек, женой Лжедмитрия I, самозванца, занявшего в 1605 году русский престол. После того как он был убит, Марина Мнишек вышла замуж за Лжедмитрия II, выдававшего себя за спасшегося Лжедмитрия I. Второй самозванец также был убит, его войско разгромлено, а Марина Мнишек умерла в заточении. Но народная молва приписывала ей, «Маринке безбожнице», способность к колдовству и утверждала, что она бежала из заточения, обернувшись сорокой.
В былине о Добрыне и Маринке много поэтических описаний, близких к народным песням, колоритных бытовых подробностей. В.Г. Белинский назвал эту былину «одной из интереснейших поэм».
Гулял раз Добрыня по городу Киеву, завернул в малый переулочек, где жила злодейка Маринка Игнатьевна — чародейница, ненавистница.
Терем у Маринки хорош, высок, разными красками расписанный, скатным жемчугом изукрашенный. На окошке сидят два сизых голубя, смотрят вниз, над Добрыней насмехаются. Вскинул Добрыня свой тугой лук — запела шелковая тетива, просвистела каленая стрела, да оступился Добрыня на правую ногу, не попал в сизых голубей, а попал в косящатое окно. Проломила стрела стекольчатую окончину, улетела в Маринкин терем, разбила ее зеркало хрустальное.
Говорит Маринка: «Что за невежа ко мне на двор зашел? Что за невежа в окошко стрелял?» Вышла Маринка на высокое крыльцо, увидела Добрыню, стала ему грозить: «Изведу я тебя, как извела многих молодцев».
Отвечает Добрыня: «Не твой я кус, не тебе меня съесть. А и съешь, так подавишься!» Сказал — и пошел прочь с Маринкина двора.
Тут Маринке за беду стало, за великую обиду показалося. Брала она булатный нож, вынимала землю из Добрыниных следов. Принесла Маринка беремя дров, затопила печку муравленную, бросила в огонь Добрынины следы, сама стала приговаривать:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со теми со следами молодецкими,
Разгорелось бы сердце молодецкое
У молода Добрыни Никитича.
Аи Божье-то крепко, а и вражье-то лепко!»
В тот же час взяла Добрыню тоска — пуще булатного ножа. Не ест Добрыня, не пьет, ночью ему не спится — еле дождался белого света.
Хотел Добрыня пойти в Божию церковь к заутрене, да свернул на Маринкин двор. Поднялся на высокое крыльцо, постучал в дубовую дверь.
А Маринка из-за двери отвечает: «Уходи прочь, деревенщина! У меня нынче гость дорогой — мил-сердечный друг Змей Горынище!» Тут Добрыня рассердился, ухватил бревно в обхват толщины, вышиб двери дубовые, вошел в Маринкин терем. Налетел на Добрыню Змей Горынище. Хочет его огнем спалить, хочет хвостом зашибить, да Добрыня не испугался. Поднял острую саблю выше буйной головы, закричал зычным голосом: «Я тебя, Змеище, в куски изрублю да по чистому полю размечу!» Змей хвост поджал да и прочь побежал. Бежит-бежит, а сам думу думает: «Не стану я больше к Маринке ходить! Вон какой у нее друг — посильнее меня».
Маринка высунулась по пояс в окошко, кричит Змею: «Воротись, мил-сердечный друг! Не бойся Добрыни — оберну я его гнедым туром, будет он далече отсюда в поле пастись».
Стала она ворожить — обернула Добрыню гнедым туром. Рога у него золотые, копыта — чистого серебра, шерсть — рытого бархата. Пустила Маринка Добрыню в чистое поле. Паслось там девять туров, Добрыня — десятый.
И не стало в Киеве богатыря, храброго Добрыни Никитича. Горевала по нем его матушка, честна вдова Амелфа Тимофеевна, да не знала, куда он подевался.
Раз пошла она на беседу. Собрались там княгини да боярыни, красные девушки да молодые молодушки. Вдруг, откуда ни возьмись, пришла на беседу Маринка — ненавистница. Сильно Маринка упивалася, голова на плечах не держалася. Стала Маринка похваляться: «Гой еси вы, княгини, боярыни! Нет меня хитрее да мудрее во всем Киеве. Обернула я гнедыми турами девять молодцев, а десятого — Добрыню Никитича».
Вставала тут Амелфа Тимофеевна с дубовой скамьи, наливала чарочку зелена вина, выплеснула Маринке в бесстыжие очи. Ударила Маринку по белой щеке, сбила ее с резвых ног, стала таскать по полу кирпищатому. Таскает, а сама приговаривает: «Не хвастай, Маринка-ненавистница! Я хитрей, мудрей тебя, да не хвастаю! Хочешь, оберну тебя сукой долгохвостою? Будешь ты, Маринка, по городу ходить, будешь ты, Маринка, за собой кобелей водить!» Испугалась Маринка, стала просить Добрынину матушку: «Отпусти меня, Амелфа Тимофеевна! Сделаю я Добныню по-прежнему». Отпустила ее Амелфа Тимофеевна.
Обернулась Маринка ласточкой-касаточкой, полетела в чистое поле, где гуляли девять туров — десятый Добрыня. Села Маринка Добрыне на правый рог и спрашивает: «Не прискучило ли тебе, Добрынюшка, в поле гулять? Не хочешь ли, Добрынюшка, жениться, меня, Маринку, взять за себя?» Отвечает Добрыня: «Коли возьму я тебя, Маринка, замуж, так отплачу за все твои злодейства!» Маринка тем словам не поверила, обернула Добрыню добрым молодцем по-прежнему.
Воротилися они в Киев, столы столовали да пиры пировали, а как пришло время спать ложиться, взял Добрыня острую саблю — и снес Маринке буйную голову.
Развел Добрыня палящий огонь и сжег Маринкино белое тело. В каждом суставчике у Маринки было по змеенышу, по ядовитому гаденышу.
Киевляне Добрыню благодарили — избавил он Киев от злой чародеицы-ненавистницы.
IV. Женитьба Добрыни
Женой Добрыни становится богатырша Настасья Микулишна. Образ девы-воительницы, состязающейся в воинской доблести со своим будущим мужем, встречается в сказаниях многих народов мира.
Ехал раз Добрыня по прямоезжей дороге, увидал недавний след от копыт. Думает Добрыня: «Не на простом коне здесь проехано, а на богатырском. Надобно догнать того богатыря».
Стал Добрыня своего коня пошевеливать, шелковой плеточкой постегивать, пустил коня вскачь — догнал незнакомого богатыря. Едет богатырь, не торопится, назад не оглядывается, будто и не слышит, что Добрыня за ним скачет.
Закричал Добрыня: «Постой, добрый молодец! Скажи, из какой ты земли, из какой орды, как зовут тебя по имени, по отчеству?» Отвечает незнакомый богатырь: «Скажу тебе, кто я таков, только давай прежде булатом переведаемся!» Разгорелосьу Добрыни сердце богатырское, размахнулся он булатной палицей, да рука у него вдруг в плече застоялася — не опускается палица булатная. Тут Добрыня призадумался: «Смелости-то у Добрынюшки по-прежнему, да, знать, силушки поубавилось!» Отъехал Добрыня скорешенько в сторону, стоял там стародревний дуб толщиной в три обхвата. Ударил Добрыня по дубу палицей — разлетелся дуб на мелкие щепки. Видит Добрыня — силушки у него по-прежнему, думает: «Знать смелости поубавилось!» Поскакал он снова за богатырем, замахнулся палицей, а палица опять не опускается. Бросил тогда Добрыня палицу на землю, сошел с коня, говорит богатырю: «Не могу я с тобой биться-сражаться, скажи мне без бою, как тебя звать-величать».
Отвечает богатырь: «Будь по-твоему. Зовут меня Настасья, дочь Микулишна».
Как услышал это Добрыня, так приужахнулся: «Кабы рука у меня не застоялася, убил бы я Настасьюшку Микулишну!» Говорит Добрыня Настасье: «Ай же ты, молодая Настасья Микулишна! Поди-ка ты, Настасьюшка, заменя замуж».
Отвечает Настасья Микулишна: «Ай же ты, молодой Добрыня, сын Никитьевич! Бывала я в городе Киева, много о тебе слыхала. Пойду за тебя в замужество».
Сели они вдвоем на Добрынина коня, поехали ко городу Киеву, к старой Добрыниной матушке.
Былина о женитьбе Добрыни известна в двух основных вариантах. В одном — некая сверхъестественная сила удерживает Добрыню от боя с Настасьей Микулишной, которую он сначала принимает за богатыря-мужчину, в другом — он вступает с ней в поединок и терпит позорное поражение. Настасья «ухватила Добрыню за желты кудри, сдернула Добрынюшку со седла долой», а потом поставила ему условие: «Возьмешь ли, Добрыня, во замужество, отпущу тебя, Добрынюшка, во живности». И Добрыня женится.
Жена Добрыни является героиней еще одной былины, которую обычно называют «Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича». В этой былине князь Владимир отправляет Добрыню «в орду» со сложным дипломатическим поручением, Настасья верно ждет Добрыню двенадцать лет, но затем приходит ложная весть о гибели Добрыни, и князь Владимир принуждает Настасью выйти замуж за Алешу Поповича. Узнавший об этом Добрыня является на свадьбу, переодетый скоморохом. И все же Настасья Микулишна узнала мужа.
Говорит она да таковы слова:
«Не тот мне муж, кто возле сидит,
А тот мне муж, кто против стоит!»
Не обходит она кругом дубова стола,
А скачет она прямо через дубовый стол.
Пала во ноженьки во резвые,
Целовала во уста его сахарные:
«Аи же ты, моя законная семеюшка,
Молодой Добрыня, сын Никитинец!»

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:18 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

81. АЛЕША ПОПОВИЧ

Алеша Попович — младший из трех богатырей, основных героев русского эпоса.

Имя Алеша в Древней Руси было уменьшительным от Александра. В летописях упоминается несколько Александров Поповичей, живших в разное время. Один из них сражался с половцами и в 1100 году «множество Половец изби, а иных в поле прогна»; другой был дружинником ростовского князя Константина Всеволодовича и в 1216 году участвовал в Липицкой битве против владимирского князя Юрия; третий — погиб в битве с татарами при Калке в 1223 году: «и Александр Попович ту же убиен бысть с инеми семьюдесятью храбрых».

Вопрос о том, послужил ли какой-нибудь из этих героев прообразом Алеши Поповича, или же произошел обратный процесс, и летописцы, составлявшие летописи через несколько веков после описываемых в них событий, наделили реальных персонажей именем былинного богатыря, — остается открытым.

В былинах говорится, что Алеша родился в Ростове Великом и был сыном «ростовского попа», которого называют иногда Левонтием, а иногда Федором. Некоторые исследователи считают, что здесь отразилась память о двух ростовских святителях. Леонтий жил в X (по другим сведениям — в XI) веке и был первым проповедником христианства в Ростовских землях. Федор был первым Ростовским архиепископом. (Кстати сказать, он приходился племянником Сергею Радонежскому, будучи сыном его старшего брата Стефана.) В разных былинах образ Алеши Поповича поворачивается разными гранями. В более древних он, прежде всего, воин, отважный, хотя и несколько безрассудный — «напуском смелый». Позже Алеша нередко предстает легкомысленным хвастуном и «бабьим прелестником».

I. Алеша Попович и Тугарин

Центральная былина из цикла об Алеше Поповиче рассказывает о его победе над Тугарином Змеевичем.

В своей основе эта былина одна из самых древних. В ней Алеша Попович еще не находится на службе у князя Владимира, а является независимым странствующим воином, разъезжающим по свету со своим товарищем-оруженосцем в поисках подвигов и приключений.

В образе Тугарина слились воедино два персонажа: более древний, мифический — крылатый змей, и более поздний, исторический — половецкий хан Тугор-кан, убитый в Киеве в 1096 году.

О змеиной природе Тугарина говорит его отчество — Змеевич, а также способность летать по воздуху. Но в былине крылья не являются его неотъемлемой принадлежностью: он их «надевает», причем почти во всех вариантах былины указывается, что крылья — «бумажные».

Исторически достоверно упоминание о том, что слуги несут Тугарина «на золотой доске» — такой способ передвижения был характерен для степных владык.

Прообразом неверной жены князя Владимира, княгини Апраксии, академик Б.А. Рыбаков считает Евпраксию Всеволодовну, сестру Владимира Мономаха. Евпраксия была выдана замуж за саксонского графа Штадена, вскоре овдовела и стала женой императора Священной Римской империи Генриха IV. Современники называли Евпраксию «бесстыдной, развратной женщиной». Впоследствии она бежала от мужа, обвинив его во многих злодеяниях, и вернулась в Киев. Народная молва могла приписать ей связь с Тугор-каном, хотя в действительности он был убит за год до ее возвращения в Киев.

Ехали из чиста поля два добрых молодца — Алеша Попович и его верный друг Тороп Иванович. Наехали на бел-горюч камень. Лежит тот камень промеж трех дорог, а на камне надпись написана: «Первая дорога — ко граду Мурому, вторая — ко граду Чернигову, третья — ко граду Киеву, ко ласковому князю Владимиру».

Призадумались молодцы — какую выбрать дорогу?

Говорит Алеша: «Хорош город Муром, да много там хмельного питья, а Мы с тобой, Торопушка, упьянчивы. Зальемся да загуляемся — пойдет о нас слава недобрая. Хорош и Чернигов-град, молодушки там приветливы, красные девушки заманчивы — да не пристало нам, добрым молодцам, на пуховых перина залеживаться. Поедем ка лучше в Киев-град — князю Владимиру на оборону, нам, молодцам, на выхвальбу».

Вот подъезжают молодцы ко Киеву. Навстречу им — калика перехожая. Говорит калика: «Гой вы еси, удалы добры молодцы! Не тихо в Киеве нынче и не гладко: понаехал злой Тугарин Змеевич. В вышину Тугарин три сажени, в плечах — косая сажень, промеж глаз — калена стрела. Конь под ним, будто лютый зверь — из пасти огонь пышет, из ушей дым валит. Бегут впереди Тугарина два серых волка, позади летят два черных ворона. Едет Тугарин, похваляется: «Уж я город Киев в полон захвачу. Божьи церкви на дым пущу, князю Владимиру голову срублю, княгиню Апраксию себе возьму. Пойдет за меня княгиня не неволей, а охотой». Приехали Алеша с Торопом на княжий двор, поднялись в светлую гриднину. Крест они кладут по-ученому, поклон отдают по-писанному, бьют челом на все четыре стороны, князю с княгиней на особицу.

Спрашивает их Владимир стольнокиевский: «Как вас, молодцев, по имени зовут? Из какой вы земли, из какого города? Какого отца, какой матушки?» Отвечает князю Алеша: «Я — Алеша, сын ростовского попа Левонтия, а это — Тороп Иванович, мой верный друг».

Князь Владимир обрадовался. «Давно, — говорит я о тебе, Алеша. слыхал, а теперь своими глазами увидал. Садись, Алеша, на почетное место: хочешь — рядом со мной, хочешь — против меня».

Не стал Алеша садиться на почетное место, сели они с Торопом Ивановичам в дальнем углу, у печки.

Меж тем солнышко пошло на вечер, собралась у князя беседушка. Княгиня Апраксия по горнице похаживает, крутыми бедрами поворачивает, широкими рукавами помахивает, в косящатое окошко поглядывает — поджидает друга милого, злого Тугарина Змеевича.

И вот зашатались княжие палаты — да не от ветра всколыхнулись, да не от вихря: едет Тугарин Змеевич. Сходит Тугарин со своего коня — лютого зверя, ни к чему коня не привязывает, никому его держать не приказывает.

Вносят Тугарина в горницу двенадцать слуг. Несут его на золотой доске. Тугарин Богу не молится, князю и боярам не кланяется, кланяется лишь княгине Апраксии, берет ее за белые руки, целует в сахарные уста.

Сел Тугарин за дубовый стол, по правую руку посадил княгиню, по левую руку Владимир-князь сидит.

Подали на стол белую лебедь. Тугарин поддел ее на свой булатный нож, да закинул себе в глотку. Со щеки на щеку переметывает, лебяжьи косточки под стол выплевывает.

Говорит тут Алеша Попович из дальнего угла: «Гой еси ты, ласковый Владимир-князь! Что к тебе за болван пришел? Что за дурак неотесанный? Как хозяин, за твоим столом сидит — над тобой, князем, насмехается!» Тугарину такая речь не полюбилася. Метнул он в Алешу булатный нож, да Тороп Иванович, ухватчив был, подхватил булатный нож налету.

Спрашивает Тороп Иванович Алешу: «Сам ножик обратно метнешь или мне велишь?» Отвечает Алеша: «И сам не метну, и тебе не велю. Не хочу кровавить княжью палату. Я с Тугарином лучше в поле переведаюсь». Говорит Алеша Тугарину: «Выходи, Тугарин, завтра в чистое поле, будем мы с тобой биться не на живот, а насмерть». Отвечает Тугарин: «Я хоть сейчас готов!» Подхватился Тугарин Змеевич, вылетел прочь из княжьей палаты. Княгиня Алеше попеняла: «Не дал посидеть другу милому».

Наутро стал Алеша готовиться к бою. Оседлал доброго коня, взял острую саблю, палицу тяжелую, копье долгомерное и поехал в чистое поле.

Вот сошлись Алеша с Тугарином. Алеша — как ясный месяц, Тугарин — как темная ночь.

Надел Тугарин свои бумажные крылья, взвился в поднебесье. Стал Алеша молиться Господу Богу: «Пошли, Господи, частый дождичек, подмочи крылья собаке-Тугарину!» Дошла Алешина молитва до Господа Бога. Послал Господь черную тучу, с частым дождем да с крупным градом. Подмокли Тугариновы крылья, опустился он из поднебесья на сырую землю.

Наскочил Тугарин на Алешу, хочет снести ему буйну голову. Да Алеша был верток — увернулся вместе с конем. Промахнулся Тугарин — ушел у него из рук булатный меч, вонзился в землю по самую рукоять. Тут Алеша ударил Тугарина своей палицей — покатилась Тугаринова голова на правую сторону, а тулово повалилось на левую.

Насадил Алеша голову Тугарина на копье и поехал в стольный Киев-град. Сам едет на Тугаринском коне, своего в поводу ведет.

Увидала княгиня Апраксия Алешу в окошко, да издали приняла его за Тугарина. Говорит княгиня Владимиру: «Погляди, князь. Тугарин Алешина коня в поводу ведет, Алешину голову на копье несет».

Опечалился Владимир стольнокиевский. Да случился тут княжий слуга. Молод он был и зорок — узнал Алешу. Говорит княжий слуга княгине: «Ты не ври, княгиня, не обманывай! Едет Алеша на Тугариновом коне, Тугаринову голову на копье несет».

Вот въехал Алеша на княжий двор, бросил посреди двора голову Тугарина, сам поднялся в палату белокаменную.

Говорит Алеша князю Владимиру: «Привезя тебе, князь, подарочек-голову Тугарина Змеевича. Сгодится она вместо котла: хочешь пиво вари, хочешь — рубахи стирай» Тут Алеше славу поют.

А княгине князь Владимир сказал: «Суди тебя Бог, княгиня! Кабы я не любил тебя, так срубил бы тебе буйну голову!»

II. Алеша и татары

Выезжал раз Алеша к синему морю, думал пострелять серых гусей да белых лебедей — могучие плечи прирасправити, молодецкое сердце поутешити. Да не случилось в тот день на синем море ни гуся, ни лебедя, ни малой птицы-утицы.

Вернулся Алеша в широкую степь. Посреди степи стоит высокий дуб, а на дубу сидит ворон — птица вещая.

Снял Алеша с плеча тугой лук, вынул из колчана калену стрелу, положил на шелковую тетиву — хочет подстрелить черного ворона.

Говорит тут ворон, птица вещая: «Ты гой еси, Алеша Попович млад! Не стреляй меня, черного ворона. Моей крови тебе не пить, моего мяса тебе не есть, на мне тебе плечи не расправите, молодецкого сердца не утешити А покажу я тебе добычу богатырскую. Поезжай на высокую гору, посмотри на широкое раздолье, увидишь бел- горюч камень. У того бела-горючего камня сидят под ракитовым кустом три татарина. Полонили они красную девицу, захватили русскую полоняночку, хотят ее в орду увезти, выдать замуж за татарина!» Ухватился Алеша за те слова, не стал стрелять черного ворона, повесил лук обратно на плечо, вложил стрелу обратно в колчан, поехал вызволять девицу- полоняночку.

Наехал Алеша на бел-горюч камень. Сидят под ракитовым кустом три татарина, а перед ними ходит красная девица, красная девица — русская полоняночка.

Плачет девица, причитает: «Ох, горькая моя красота! Злосчастная моя русая коса! Заплетала мне косу родная матушка, расплетать будут татары некрещеные!» Татары девицу утешают: «Не плачь, красавица, не порть своего белого лица! Не продадим мы тебя, девицу, задешево, отвезем тебя, девицу, в Золотую Орду, отдадим замуж за татарина, хорошего и дородного, которому мы все покоряемся».

Как ясный сокол на стаю гусей, налетел Алеша Попович на татар. Одного — конем стоптал, второму голову срубил, третьего — копьем сколол. Освободил Алеша красную девицу.

Соскочил Алеша со своего коня, поклонился ему низко. «Спасибо, — говорит — тебе, верный конь! Добыл я себе красную девицу, обручницу-подвенечницу, отвезу ее в стольный Киев-град и там мы с нею обвенчаемся».

Вот едут они в Киев-град. По пути спрашивает Алеша девушку. «А какого ты, красавица, роду-племени, какого отца, какой матушки?» Отвечает девица: «Я не княжеского роду, не боярского, не купецкого, не крестьянского Сильный богатырь Я — дочь своего батюшки, ростовского попа Алешка Попович Левонтия.»

Остановил тут Алеша коня, соскочил на землю, пал коню в ноги. «Спасибо, — говорит, — тебе, верный конь! Думал я, что добыл себе красную девицу, обручницу-подвенечницу, а спас сестрицу родимую!» Своротил Алеша с киевской дороги и повез сестрицу в Ростов, к батюшке и матушке. Мотив встречи брата с неузнанной им сестрой известен в фольклоре разных народов и, в отличие от былины об Алеше Поповиче, обычно имеет трагическое завершение: брат женится на сестре, но затем, узнав, что совершил кровосмешение, убивает ее и себя.

Действие былины относится ко времени татаро-монгольского ига. Во многих вариантах этой былины ее героем является не Алеша Попович, а другой богатырь — Михайло Казарин. В этом можно видеть отголосок исторического события: в 1106 году воевода Казарин освободил русских пленных, уведенных половцами.

III. Алеша и братья Збродовичи

Эта былина носит не героический, а семейно-бытовой характер. Однако корнями она уходит в глубочайшую древность, в те времена, когда браки могли заключаться лишь внутри одного «рода-племени». Термином «братья» и «сестры» тогда обозначались не только кровные родственники, но и все молодые мужчины и девушки брачного возраста, принадлежавшие к одному племени.

«Братья» строго следили затем, чтобы «сестры» не покидали своего племени. У многих народов известны сказания о девушке, полюбившей чужака, причем заканчиваются они, как правило, трагически: «братья» убивают девушку, а иногда и ее возлюбленного.

В былине об Алеше и братьях Збродовичах этот древний сюжет приобретает черты, свойственные более позднему времени. Братья Збродовичи — родные братья девушки, ревностно оберегающие нравственность сестры.

Значение прозвища «Збродовичи» не выяснено. В некоторых вариантах былины они названы Петровичами или Бородовичами.

Многие исследователи видят в этой былине снижение образа Алеши и отмечают неблаговидность его поведения по отношению к сестре Збродовичей. Однако известный ученый-фольклорист В.Я. Пропп категорически не согласен с такой точкой зрения: он считает, что Алеша с самого начала ставит своей целью освободить девушку от власти братьев-деспотов.

Пропп пишет: «Алеша, совершающий воинские подвиги, и Алеша, добывающий себе невесту-жену, вырывающий ее из пасти не мифологического чудовища, а из пасти не менее страшных человеческих чудовищ, есть один и тот же Алеша — герой русского эпоса».

Жили в Киеве братья Збродовичи. Как-то раз на пиру братья прирасхвастались: «Есть у нас сестрица единая, молодая Олена Збродовишна. Ясные очи у нее, — как у сокола, черные брови — как у соболя, личико — словно белый снег. Сидит она в высоком тереме, заперта девятью замками железными. Буйные ветры ее не обвеют, частые дожди не замочат, добрые молодцы не увидят».

Случился на том пиру Алеша Попович. Встает он с дубовой лавки, говорит братьям Збродовичам: «Напрасно вы, братья, похваляетесь. Не раз видел я Олену Збродовишну, не раз у нее в тереме гащивал».

Показалась братьям та речь за великую досаду. Не поверили они Алеше, разгневались.

Алеша говорит: «Коли на слово мне не верите, так убедитесь сами. Подойдите нынче вечером к сестрину терему, бросьте ей в окошко ком белого снегу и посмотрите, что она будет делать».

Послушались братья Збродовичи. Как стемнело, закатали они ком снега белого, кинули Олене в окошко. Выбежала Олена на высокое крыльцо, сама — в одной рубашке, без пояса, в одних чулочках, без чоботов.

Говорит Олена: «Здравствуй, мил-друг Алешенька! Давно уж тебя поджидаю. Без тебя кушанья призачерствели, питьица медовые застоялися».

Стали братья сестру корить: «Укора ты наша молодецкая! Просмеха ты наша вековечная!» Взял старший брат саблю острую, хотел срубить Олене буйну голову.

Стала Олена братьев просить: «Братья мои любезные! Дайте мне сроку хоть до бела света — смыть с лица белые белильцы, стереть со щек алые румянцы да сходить в церковь Богу помолиться».

Дали братья Олене сроку на малый час.

Вот стоит Олена в Божьей церкви, стоит, Богу молится, горючими слезами умывается.

Вдруг, откуда ни возьмись — Алеша. «Не плачь, — говорит, — Оленушка. Просись у братьев в чистое поле, чтобы там срубили тебе буйную голову».

Воротилась Олена домой, просит братьев: «Братья мои любезные! Исполните мою последнюю просьбу — отвезите меня в чистое поле и там срубите мне буйную голову».

Посадили братья Олену на коня, отвезли в чистое поле. А там их уж поджидал Алеша Попович. Налетел Алеша на братьев Збродовичей, закричал зычным голосом: «Ой вы, братья Збродовичи! Не дам вам сгубить Олену Збродовишну!» Подхватил Олену — и умчал на своем коне в стольный Киев-град. Там они в Божьей церкви повенчалися, золотыми перстнями поменялися.

82. САДКО

Эта былина относится к новгородскому циклу былин. Возникновение новгородских былин исследователи датируют XII веком, времени упадка Киевской Руси и расцвета Новгорода. Новгород был крупнейшим торговым городом, его непосредственно не затронуло татаро-монгольское нашествие. Д.С. Лихачев писал: «Расцвет Киева был в прошлом — и к прошлому Киева прикрепляются эпические сказания о военных подвигах Расцвет же Новгорода был для XII века живой современностью, а темы современности были прежде всего социально-бытовые».

Герой новгородской былины Садко — не воин-богатырь, а купец.

Былина состоит из трех частей, которые встречаются и в качестве самостоятельных былин.

В наиболее древней части былины рассказывается о пребывании Садко в подводном царстве. Этот сюжет восходит к мифам о путешествии героя в «иной мир». Такие мифы встречаются у всех народов. Мифологичен образ морского царя и морских «девиц- красавиц», мифологичен запрет «блуд блудить» в синем море (в шумеро-аккадском мифе подобный запрет получает бог Нергал, спускавшийся в подземное царство).

В мифах многих народов встречается и образ певца-музыканта, завораживающего своей игрой все живое и неживое — таков греческий Орфей, карело-финский Вяйнямейнен.

Позже в былину был включен рассказ о том, как Садко разбогател при помощи золотых рыб, подаренных ему морским царем, услыхавшим его игру на берегу Ильмень- озера. Некоторые сказители в этой части былины говорят не «морской», а «водяной» царь. Это позволяет предположить, что речь идет о двух разных персонажах. Известно, что в русском фольклоре существует представление о трехступенчатой иерархии духов воды: водяные, обитающие в небольших ручьях, реках и озерах, водяные — хозяева более крупных водоемов, и морской царь — владыка мирового океана.

Самой поздней частью былины является колоритный рассказ о том, как Садко пытался «повыкупить все товары новгородские».

Некоторые исследователи считают, что у былинного Садко был реальный прототип — богатый новгородец Садко Сытинич, упомянутый в летописи в связи с тем, что он в 1167 году построил в Новгороде каменную церковь во имя Бориса и Глеба.

Жил Садко в славном городе Новгороде. Не было у Садко золотой казны, были только гусельки яровчатые. Ходил-играл Садко по честным пирам, веселил новгородский люд.

Да случилось как-то раз — не позвали Садко на пир. От такой обиды пошел Садко на берег Ильмень-озера, сел на бел-горюч камень и стал сам для себя играть во гусельки яровчатые.

Вдруг Ильмень-озеро всколыхнулося, от желтого песка замутилося, заходили по нему волны высокие — поднялся из воды царь водяной.

Говорит водяной царь Садко: «Аи же ты, Садко новгородский! Распотешил ты меня в Ильмень-озере, разуважил! Чем же мне тебя за игру твою пожаловать? Пожалую-ка я тебя тремя рыбинами, да не простыми, а с золотыми перьями. Ступай сейчас в Новгород, побейся об заклад с купцами новгородскими, что выловишь таких рыб из озера. Клади в заклад свою буйную голову, а купцы пусть положат по лавке красного товару».

Воротился Садко в Новгород, говорит новгородским купцам: «Аи же вы, купцы новгородские! Знаю я в Ильмень-озере чудо чудное: ходят там три рыбины — золотые перья. И я тех рыб выловлю».

Купцы Садко не поверили, тогда побился он с ними о велик заклад — заложил свою буйну голову против лавок красного товару.

Связал Садко шелковый невод, пошел вместе с купцами к Ильмень-озеру. Закинул Садко невод в воду — добыл рыбину — золото перо. Закинул невод в другой раз — добыл вторую, закинул в третий — добыл третью.

Подивились купцы такому чуду, отдали Садко по лавке красного товару.

Стал Садко торговать, получать барыши великие. Построил он себе белокаменные палаты. На небе солнце — и в палатах солнце, на небе месяц — и в палатах месяц, на небе звезды — и в палатах звезды. Садко по палатам похаживает, белыми перстами пощелкивает, золотыми перстнями побрякивает, желтыми кудрями потряхивает.

Созвал как-то раз Садко новгородцев на почестей пир. Наедалися гости досыта, напивалися допьяна, стали друг перед другом похваляться. Один хвалится золотой казной, другой — удалью молодецкой, третий — добрым конем.

Тут и Садко прирасхвастался: «Нету счета моей золотой казне. Хотите — повыкуплю на торгу все товары новгородские, не оставлю ни на малую денежку? А если всех товаров не выкуплю, заплачу вам денег тридцать тысячей!» Вставал Садко поутру ранешенько, давал своим слугам без счету золотой казны, посылал их на новгородский торг, велел покупать все товары — и худые, и добрые. К вечеру выкупили садковы слуги все дочиста.

А назавтра пришел Садко на торг, смотрит — вдвойне там товаров против прежнего, ко великой ко славе новгородской.

Снова стал Садко выкупать товары, снова повыкупил все дочиста. А на дру-гойдень видит-втройне товаров принавезено, подоспели товары московские.

Тут Садко призадумался: «Выкуплю товары московские, подоспеют товары заморские. Не выкупить мне товаров со всего белого света. Хоть и богат Садко-купец, да побогаче его славный Новгород».

И пришлось Садко, как обещал, заплатить новгородцам тридцать тысячей.

Поубавилось у него золотой казны. Решил Садко ехать торговать в края заморские. Снарядил тридцать кораблей, погрузил на них товары, что повыкупил на новгородском торгу, набрал дружину корабельщиков.

Вот убрали сходенки дубовые, вынимали якоря булатные, поднимали паруса полотняные — и пошли садковы корабли по реке Волхову, из Волхова — в Ладожское озеро, из озера — в Неву-реку, а из Невы — в синее море.

Продал Садко за морем новгородские товары, получил великие барыши. Насыпал он бочки красного золота, чистого серебра и скатного жемчуга, поехал назад в Новгород.

Вот плывут садковы корабли по синему морю. Вдруг встали корабли, словно на якоре, и с места нейдут. А кругом расходилась непогода — бьет корабли волной, рвет ветром паруса.

Велел Садко корабельщикам щупать в море щупами железными: нет ли под кораблем каких камней или песчаной отмели. Ничего щупами не нащупали. Послал Садко в воду водолащиков. Вернулись водолащики, говорят: «Нет под кораблями ни камней, ни песчаной отмели».

Говорит тогда Садко: «Видно, требует от нас дани морской царь. Долго мы по морю ходили, а дани ему не плачивали».

Приказал Садко прикатить по бочке красного золота, чистого серебра и скатного жемчуга — и бросить в море.

Корабельщики все исполнили, а непогода все равно не унимается, садковы корабли по-прежнему с места нейдут.

Запечалился тут Садко и говорит: «Не хочет морской царь ни злата, ни серебра, ни жемчуга, в хочет в сине море чьей-то живой головы».

Стали корабельщики с Садко жребий бросать — кому идти к морскому царю. Вырезали жеребья из дуба, написали на них свои имена и побросали в море.

У корабельщиков жеребья гоголем плывут, а у Садко — ключом на дно.

Делать нечего, попрощался Садко со всей дружиной, попрощался с белым светом, попрощался со славным Новгородом.

Говорит он дружине: «Возьму я с собой в синее море гусельки яровчатые — не так страшно будет мне в синем море смерть принять».

Спустили корабельщики на воду дощечку дубовую. Взял Садко гусли, помолился Николаю Угоднику-защитнику плавающих по морю, и спрыгнул в море на дощечку.

Тут же унялась непогода, сошли с места корабли и поплыли домой, в Новгород.

А Садко остался посреди синего моря. Налетела высокая волна — разлучила его с белым светом. Опустился Садко на морское дно — чуть виднеется сквозь воду красное солнышко.

Пошел Садко в палаты белокаменные к морскому царю.

Сидит царь морской, рядом с ним — царица Водяница, а кругом — бояре да слуги.

Говорит морской царь: «Долго ты, Садко, по морю хаживал, а мне, царю морскому, дани не плачивал! А теперь сам пришел ко мне в подарочек. Отныне будешь играть мне на гуселькахяровчатых».

Брал Садко гусельки яровчатые, струночку ко струночке налаживал. Начал Садко играть, а морской царь — плясать. Пляшет морской царь, машет шубой по стенам палаты белокаменной. Царица Водяница с красными девушками хоровод водит, а слуги да бояре вприсядку пошли.

От той пляски море всколебалося, заходили по нему волны великие, стали тонуть в море большие корабли, еще больше потонуло мелких судов.

А Садко про то не ведает — играет да играет.

Вдруг кто-то тронул Садко за правое плечо. Обернулся Садко — стоит за его спиной седой старичок, не простой старичок, а сам Николай Угодник.

Говорит Николай Угодник: «Аи же ты, Садко новгородский! Полно играть в гусельки яровчатые, полно потешать царя морского. От его пляски гибнут в море души неповинные!» Тут Садко оборвал шелковые струны, сломал яровчатые гусли.

Перестал плясать морской царь, успокоилось синее море, перестали тонуть корабли.

Спрашивает морской царь: «Что ж ты не играешь, Садко новгородский?» А Садко отвечает: «Не во что мне больше играть — поломались гусельки яровчатые».

Стал Садко просить морского царя отпустить его обратно в Новгород.

Говорит морской царь: «Оставайся, Садко, навсегда в синем море. Дам я тебе в жены девицу-красавицу. Завтра поутру выберешь себе ту, что посердцу придется».

Лег Садко спать в синем море. Во сне явился ему Николай Угодник и говорит: «Завтра морской царь выведет перед тобой стадо девиц. Ты первые триста девиц пропусти, и вторые триста пропусти, и третьи триста пропусти. А позади всех будет идти девушка-Чернавушка — ее и бери в жены. Да смотри — не твори с молодой женой блуда в синем море, иначе не бывать тебе больше в Новгороде, а останешься ты в синем море навеки».

Послушался Садко Николая Угодника. Выбрал в жены девушку-Чернавушку. Лег Садко спать с молодой женой, да подальше от нее отодвинулся, руки к сердцу прижал.

Заснул Садко в синем море, проснулся — в Новгороде. Лежит он на крутом кряжу, а рядом речка Чернава течет.

Видит Садко — бегут по Волхову его корабли. Поминает дружина Садко: «Остался Садко в синем море, не бывать ему больше в Новгороде!» Глядь, а Садко встречает их на берегу!

Повыгрузила дружина с Садковых кораблей золотую казну. Построил Садко в Новгороде церковь Николаю Угоднику.

83. СТАВР ГОДИНОВИЧ

В стольном городе Киеве на пиру у князя Владимира расхвастался молодой боярин- новгородец Ставр Годинович: «У меня-де, Ставра-боярина, широкий двор не хуже города Киева. Раскинулся двор на семь верст, палаты у меня из белого дуба, крыша крыта седыми бобрами, потолок-из черных соболей, пол — чистого серебра, засовы у дверей позолочены!» Разгневался князь Владимир на похвальбу Ставра Годиновича, приказал заковать Ставра во тяжкие оковы, посадить его в глубокий погреб.

А была у Ставра молодая жена Василиса Микулишна. Дошла до нее в Новгород нерадостная весть, что сидит Ставр-боярин в глубоком погребе. Погоревала Василиса, а потом решила ехать в Киев вызволять Ставра Годиновича.

Обрезала она свои длинные косы, нарядилась в мужское платье, обула сапожки зеленого сафьяна, назвалась Василием Микуличем, села на коня и поехала в Киев.

По пути встретила Василиса княжьих гонцов. Послал их князь в Новгород запечатать двор Ставра, а жену его в Киев привезти.

Спрашивают княжьи гонцы Василису: «Ай же ты, удалой добрый молодец! Куда ты едешь, куда тебя Бог несет?» Отвечает Василиса: «Еду я из дальней земли, из Золотой Орды, от грозного царя Етмануйла Етмайнуловича, еду ко городу ко Киеву, ко великому князю Владимиру, брать с него дани-невыплаты, ни много ни мало — за двенадцать лет».

Поверили княжьи гонцы Василисе, повернули коней и поспешили в Киев — предупредить князя Владимира, что едет из Золотой Орды грозный посол Василий Микулич.

Испугался, заметался князь Владимир. Велел улицы в городе мести, сам вместе с княгинею вышел к воротам встречать грозного посла.

Вот прибыл посол. Проводили его в княжью палату, усаживали за дубовый стол, угощали яствами сахарными, подносили питьеца медвяные. Ест посол, пьет, на князя с княгиней грозно поглядывает.

Да княгиня была приметчива. Молвила она князю тихохонько: «Не бойся, князь, не печалуйся. Не грозный это посол, а женщина. Она по двору идет, будто уточка плывет, частенько ступает. На лавку садится — коленца жмет. Ручки у нее беленькие, пальчики тоненькие, а на пальчиках — следы от золотых перстней».

Не поверил ей князь, но все же засомневался.

Наелся посол, напился, встал из-за стола.

Предложил Владимир послу позабавиться — побороться на княжьем дворе с семью богатырями. Асам думает: «Если и впрямь не посол он это, а женщина, то не станет он бороться».

Но посол не попятился — вышел бороться с богатырями. Одному руку выдернул, другому ногу выломал, третьего хватил поперек хребта, да ударил оземь посреди двора.

Как увидел это князь Владимир, плюнул да и пошел прочь. Стал он бранить княгиню: «Глупая ты, княгиня, неразумная! У тебя волос долог, а ум короток. Этакого богатыря принять за женщину!» А княгиня знай свое твердит: «Не посол это, а женщина!» Решил князь испытать посла еще раз. Говорит ему: «А не хочешь ли ты пострелять из тугого лука?» Вышли на двор двенадцать княжьих стрелков, стали стрелять по сырому дубу. Один выстрелил — недострелил, другой выстрелил — перестрелял, третий выстрелил — не попал.

Выстрелил посол Василий Микулич — разлетелся сырой дуб на мелкие щепки. Говорит посол: «Не жаль мне сырого дуба, жаль своей стрелы. Улетела она далеко в чистое поле, так что и не найти».

Снова стал Владимир бранить княгиню. А она на своем стоит: «Не посол это, а женщина!» В последний раз решил князь испытать посла — усадил с собой в шахматы играть. Первую заступь посол проиграл, и вторую проиграл, а третью — выиграл.

Говорит посол: «Пора мне возвращаться в Золотую Орду к царю Етмануйлу Етма- нуйловичу. Отдавай мне, князь, дань за двенадцать лет, за каждый год по три тысячи».

Отвечает князь Владимир: «Нечем мне заплатить тебе дань, грозный посол. Бери меня самого головой вместе с княгинею!»

Стал посол собираться в дорогу.

Говорит он князю Владимиру: «Что-то мне нынче невесело. Нет ли у тебя искусного гусельщика, чтобы развеял мою грусть-тоску?» Вспомнил князь Владимир, что Ставр-боярин горазд в гусли играть, послал за ним в глубокий погреб, велел его расковать и привести в княжью палату.

Стал Ставр Годинович в гусли играть.

Развеселился посол, говорит Владимиру: «Ой ты гой еси, Владимир-князь! Не плати ты мне дани-подати, а отдай ты мне этого гуселыцика».

Обрадовался князь Владимир, отдал Ставра обеими руками.

Вот отъехали посол со Ставром от Киева. Посол говорит: «А помнишь, Ставр Годинович, как мы с тобой в свайку игрывали? У тебя была сваечка железная, у меня — колечко позолоченное?» Удивился Ставр, говорит: «Никогда я с тобой, посол, в свайку не игрывал!» Доехали они до белого шатра. Зашел посол в шатер, скинул платье посольское, надел платье женское.

Тут узнал Ставр свою жену, молодую Василису Микулишну.

Поехали они домой в Новгород, стали жить да быть, долго здравствовати.

Былина «Ставр Годинович» по своему сюжету близка к сказке. В фольклоре многих народов встречается сказка об умной жене, которая выдает себя за мужчину и спасает своего незадачливого мужа.

Былина о Ставре известна во множестве записей, но все они сводятся к двум основным вариантам, условно называемым «богатырским» и «новеллистическим».

В богатырском варианте жена Ставра выдает себя за грозного посла, побеждает семерых богатырей, лучше княжеских лучников стреляет из лука.

В новеллистическом варианте она не наделена богатырской силой, а приезжает к княжьему двору под видом жениха, сватающегося к дочери (или племяннице) князя Владимира. Из испытаний, которые устраивает ей князь, Василиса выходит победительницей не при помощи силы, а хитростью.

Некоторые исследователи считают, что эта былина имеет под собой историческую основу. В одной из летописей сообщается, что в 1118 году Владимир Мономах разгневался на новгородских бояр и на сотского Ставра — и заточил его. Б.А. Рыбаков пишет: «Здесь налицо совпадение четырех элементов: 1) имя летописного Ставра и былинного Ставра Годиновича; 2) летописный сотский соответствует былинному боярину-«управителю»; 3) оба Ставра прибыли в Киев из Новгорода; 4) оба боярина Ставра заточены в Киеве князем Владимиром в погреб».

В1960 году на стене Софийского собора в Киеве была обнаружена процарапанная надпись: «Господи помози рабу своему Ставрови недостойному рабу твоему», сделанную почерком XI–XII веков. Б.А. Рыбаков полагает, что это — автограф боярина, послужившего прообразом былинного Ставра, и отмечает, что Ставр «был вполне грамотен и обладал красивым, выработанным почерком с налетом книжности».

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:44 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

Исторические предания
Исторические предания — особый вид устного народно-поэтического творчества.
По мнению исследователей, исторические предания относятся к одному из первоначальных видов словесного творчества. Наиболее древней формой исторических преданий были родо-племенные сказания о первопредках рода, о переселении племени, о его вождях и героях. Цель таких сказаний — закрепить и сохранить для потомков память о наиболее важных событиях в жизни рода и племени.
С возникновением письменности исторические предания о давних временах стали включаться в летописи. Пересказывая эти предания, летописцы обычно отмечают их изустный, легендарный характер.
В исторических преданиях история представлена с точки зрения народа, в них запечатлелась не только народная память о конкретных исторических событиях, но и отношение к ним, отразились народные идеалы.
Наряду с реальной основой в исторических преданиях почти всегда присутствует доля вымысла, но, по словам В.К. Соколовой, автора монографии «Русские исторические предания», «вымысел, точнее домысел (…) не противоречит исторической правде, а способствует обобщению действительности, выявлению в ней наиболее существенного, «типического».
84. ОСНОВАНИЕ КИЕВА
Археологические раскопки, проводившиеся на территории Киева в XIX–XX веках, показали, что уже во II веке нашей эры там существовали три поселения, впоследствии слившиеся воедино.
В летописях, составленных в XII веке, приводится рассказ о легендарных основателях Киева. Рассказ этот очень краток: «И были три брата: один по имени Кий, другой — Щек, и третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. Сидел Кий на гаре, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозывается по нему Хоревицей. И построили городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев».
Младшие братья и сестра, по мнению большинства исследователей, являются чисто легендарными персонажами, вымышленными для того, чтобы объяснить названия холмов Щековица и Хоревица и реки Лыбедь. Старший же брат, Кий, вероятно, является личностью исторической.
Академик Б.А. Рыбаков пишет: «Ярко выраженная притяжательная форма названия города Киева («город Кия», «Киев город») заставляет допустить существование человека по имени Кий, владевшего этим городом или построившим его».
Рассказ об основании Киева повторяется почти без изменений в двух летописях — Киевской, известной под названием «Повесть временных лет», и Новгородской. Разница лишь в датировке. Киевский летописец Нестор относит время основания города к VII веку, а новгородский — к IX веку.
Киев и Новгород издавна соперничали между собой. Поэтому новгородский летописец указывает более позднюю дату, не желая признавать, что Киев древнее Новгорода. Кроме того, он не признает Кия князем, а, ссылаясь на народную молву, называет его лодочником, державшим перевоз через Днепр.
Нестор вступает в полемику с новгородским летописцем и в свою летопись включает дополнительное разъяснение: «Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком: был де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, оттого и говорили: «На перевоз на Киев». Однако, если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А между тем Кий этот княжил в роде своем и ходил он к царю, — не знаем только, к какому царю, но только знаем, что великие почести воздал ему (…) тот царь».
В этом разъяснении Нестор сообщает новые, очень важные сведения: Царь-градом тогда на Руси называли столицу Византии Константинополь, а царем — византийского императора, значит, Кий посетил Византию и был с почетом принят императором. Б.А. Рыбаков, сопоставив эти сведения с другими летописными данными, выдвинул убедительную гипотезу о времени, к которому относится деятельность Кия. Рыбаков пишет: «Это сказание (…) очень хорошо укладывается в историческую действительность VI века».
Имя Кий, возможно, означает «кузнец». Исследователи славянской мифологии В.В. Иванов и В.Н. Топоров отождествляют Кия с героем древнего предания о создании Змиевых валов — земляных укреплений, протянувшихся вдоль Днепра на сотни километров. Их происхождение и время возведения не установлены. В эпоху Киевской Руси они служили оборонной линией против печенегов.
Предание гласит, что в стародавние времена прилетел из-за моря крылатый змей — и стал пожирать людей. Гибли люди, «как трава под ногами скота, как просо на солнце».
Кузнец — «Божий коваль» — победил змея, запряг его в плуг — и пропахал борозду до самого моря. Борозда, заполнившаяся водой, стала Днепром, а вывороченная земля — Змиевыми валами, существующими и поныне.
Образ кузнеца-змееборца восходит к славянскому богу огня, покровителю кузнечного ремесла Сварогу, и можно утверждать, что легенда об основании Киева имеет не только исторические, но и более глубокие — мифологические — корни.
85. ВЕЩИЙ ОЛЕГ
О Вещем Олеге — древнерусском князе, жившем в IX–X веках, сообщают древние летописи, его имя упоминается в исторических документах, но большинство сведений о его жизни и деятельности дошли до нас в виде народных сказаний, в которых реальные события тесно переплелись с легендарными.
Во многом легендарный характер имеет и рассказ о Вещем Олеге в летописном своде Нестора «Повесть временных лет».
Нестор называет Олега родичем новгородского князя Рюрика. Но из других источников известно, что Олег не имел родственных связей с князем, а был его воеводой и достиг высокого положения лишь благодаря своим личным достоинствам.
Он обладал выдающимся талантом полководца, а его мудрость и предусмотрительность были столь велики, что казались сверхъестественными. Современники прозвали Олега Вещим.
Возможно, что народная память о Вещем Олеге отразилась в образе былинного князя- кудесника Вольги:
Похотелося Вольге много мудрости:
Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,
Птицей-соколом летать под оболока,
Серым волком рыскать в чистых полях
В 879 году скончался Рюрик. Умирая, он завещал княжение Олегу и оставил на его попечение своего малолетнего сына Игоря.
Три года правил Олег в Новгороде, а затем, собрав сильную дружину и взяв с собой Игоря, отправился покорять новые земли.
В то время обширные пространства Русской земли были заселены многочисленными племенами. Летопись называет более десяти славянских племен: вятичей, кривичей, полян, северян, радимичей и другие. С ними соседствовали племена угро-финские: чудь, весь, меря, мурома.
Олег со своим войском двинулся с севера на юг водным путем. Плыли по Ильмень- озеру, затем по Ловати-реке и Западной Двине, а потом, волоком перетащив ладьи, по Днепру.
По пути Олег завоевал кривичский город Смоленск и северянский Любеч, оставив там своих воевод.
Наконец, прибыл Олег в богатые и плодородные земли полян — и увидел на высоком берегу Днепра большой, красивый город. Назывался тот город — Киев. В Киеве княжили два князя — Аскольд и Дир. Оба они были выходцами из Новгорода и когда- то, как и Олег, служили князю Рюрику.
Решил Олег захватить Киев, но, видя, что город хорошо укреплен, применил не силу, а хитрость.
Он оставил большую часть своего войска позади, а сам, с юным Игорем и малой дружиной, на одной ладье подошел под самые киевские стены и отправил к Аскольду и Диру посланца: «Мы-де варяжские купцы, везем много хороших товаров. Пусть придут киевские князья посмотреть — может, чего купят».
Аскольд и Дир поверили, что в Киев прибыл мирный купеческий караван, и вышли на берег без всякой охраны.
Олег приказал бывшим с ним воинам до поры до времени залечь на дно ладьи. Когда киевские князья подошли близко, он поднялся им навстречу и сказал: «Вы не княжеского рода, а я — князь, и со мною Игорь, сын Рюрика. Мне, а не вам надлежит здесь княжить!» Он подал знак своим воинам — и те мечами вмиг зарубили Аскольда и Дира.
Карамзин, очень высоко оценивая деятельность Олега, этот его поступок безоговорочно осуждал: «Общее варварство сих времен не извиняет убийства жестокого и коварного».
Олег победителем вступил в город и повелел: «Да будет Киев матерью городам русским!» Утвердившись на Киевском престоле, он продолжил дело завоевания соседних земель и покорения населяющих их племен. Олег подчинил себе древлян, северян, радимичей и наложил на них дань. Под его властью оказалась огромная территория, на которой он основал множество городов. Так образовалось великое Киевское княжество — Киевская Русь.
Когда Игорь стал взрослым, Олег выбрал ему жену — Ольгу (по некоторым данным, она была дочерью самого Олега), но княжества не уступил.
В 907 году Олег собрался идти войной на Царьград.
Снарядив две тысячи кораблей и собрав огромное конное войско, Олег выступил в поход. Корабли плыли по Днепру, направляясь к Черному морю (его называли тогда Понтийским, или Русским), а конная рать шла берегом.
Достигнув моря, конница тоже взошла на корабли, и Олегово войско устремилось к Царыраду.
Вот показалась столица Византии — ее белые крепостные стены, золотые купола храмов.
Византийский император Лев Премудрый, увидев корабли с несметным войском, приказал спешно запереть гавань. Через залив протянули крепкие железные цепи, преградившие путь кораблям Олега.
Пришлось Олегу свернуть в сторону и высадиться на берег поодаль от города.
Олеговы воины разорили царьградские предместья, пожгли дома и храмы, поубивали мирных жителей и побросали в море. Летописец, оправдывая жестокость воинов Олега, поясняет: «Так обычно поступают на войне».
Но самого Царырада Олег взять не мог — цепи надежно защищали город от вторжения с моря. Тогда он приказал своим воинам изготовить колеса, поставить на них вытащенные на берег корабли и поднять паруса.
Подул попутный ветер — и корабли понеслись к городу по суше, как по морю.
Карамзин относит этот эпизод к числу легендарных: «Может быть, он (Олег) велел воинам тащить суда берегом в гавань, чтобы приступить к стенам городским; а баснословие, вымыслив действие парусов на сухом пути, обратило трудное, но возможное дело в чудесное и невероятное».
Однако историки более позднего времени признают достоверность этого эпизода. Д.С. Лихачев пишет: «В условиях речного судоходства на севере Руси — корабли и ладьи, поставленные на колеса, были явлением обычным. «Волочение» судов на колесах или катках происходило на Руси (…) в местах водоразделов рек (…). Киевский летописец рассказывает о движении кораблей Олега посуху, как о чем-то удивительном. Это и понятно — «волоков» близ Киева не было.
Однако для «новгородца» Олега и его новгородской дружины в этом не было ничего необычного».
Так это было или иначе, но устрашенные византийцы признали себя побежденными и согласились выплатить Олегу дань, какую он пожелает. Олег потребовал по 12 гривен на каждую пару весел на своих двух тысячах кораблей, а также дань для русских городов — Киева, Чернигова, Полотска, Ростова и прочих.
В знак победы Олег укрепил на воротах Царырада свой щит. Между Русью и Византией был заключен договор о мире и неизменной дружбе. Соблюдать этот договор христиане-византийцы поклялись святым-крестом, а Олег и его воины — славянскими богами Перуном и Велесом.
С честью и великой славой возвратился Олег в Киев.
Олег княжил долгие годы. Однажды он призвал к себе волхвов-прорицателей и спросил: «Отчего суждено мне умереть?» И волхвы ответили: «Примешь ты, князь, смерть от своего любимого коня». Опечалился Олеги сказал: «Если так, то никогда больше не сяду на него». Он приказал увести коня, кормить его и беречь, а себе взял другого.
Прошло немалое время. Как-то раз вспомнил Олег своего старого коня и спросил, где он сейчас и здоров ли. Ответили князю: «Уже три года прошло, как умер твой конь».
Тогда воскликнул Олег: «Солгали волхвы: конь, от которого они сулили мне смерть, умер, а я жив!» Он захотел увидеть кости своего коня и поехал в чистое поле, где лежали они в траве, омытые дождями и выбеленые солнцем.
Князь тронул ногой конский череп и сказал, усмехнувшись: «От этого ли черепа смерть мне принять?» Но тут из конского черепа выползла ядовитая змея — и ужалила Олега в ногу.
И от змеиного яда умер Олег.
По словам летописца, «оплакивали его все люди плачем великим».
Пересказывая в своей «Истории государства Российского» летописное сказание об Олеге, Н.М. Карамзин говорит, что рассказ о его смерти — «народная басня» (то есть легенда), «достойная замечания по своей древности».
Эта легенда вдохновила Пушкина на создание знаменитой «Песни о Вещем Олеге».
86. ГАРАЛЬД ХРАБРЫЙ И ЕЛИЗАВЕТА ЯРОСЛАВНА
В XI столетии в Киеве княжил великий князь Ярослав Владимирович, по прозванию Мудрый. Расцвела и украсилась при князе Ярославе Киевская Русь. Далеко в степи отогнал он печенегов и укрепил русские границы. Построил в Киеве двенадцатиглавый храм во имя Софии Божьей Премудрости, красоты дотоле невиданной, украсил его дивными мозаиками и фресками, а на площади перед храмом поставил привезенную из дальних краев скульптуру, изображающую колесницу, запряженную квадригой коней. Ярослав был великим почитателем книжного знания. «Книгам прилежа, и читал их часто и в ночи, и в дне, и собрал писцы многи, и прекладаше с грек на словенское письмо, и списаша книги многи», — говорил о нем летописец.
Было у Ярослава Мудрого шестеро сыновей и три дочери: старшая Елизавета, средняя — Анна, младшая — Анастасия. Все три были хороши собой, умны и образованы, и Ярослав прочил им в мужья могущественнейших королей Европы.
Но нежданно-негаданно к старшей из княжен, Елизавете Ярославне, посватался молодой варяг, служивший в дружине у Ярослава.
Звали того варяга Гаральдом. Волею судьбы он был вынужден покинуть свое отечество и служить на чужбине как простой наемник.
Однако происходил он из знатного норвежского рода. Старшим — сводным — братом Гаральда был сам Святой Олаф, прославленный конунг, объединивший под своей властью всю Норвегию и обративший норвежцев в христианскую веру. Но проделал он это с такой жестокостью, что вызвал всеобщую к себе ненависть. Поэтому, когда на Норвегию напали датчане, многие норвежцы перешли на их сторону. Олафу пришлось сражаться с войском, втрое превосходящим его собственное. И во всех сражениях рядом с Олафом был его младший брат — пятнадцатилетний Гаральд. Тяжелый боевой меч он мог поднять лишь двумя руками, но сражался храбро.
В битве при Стиклестаде Святой Олаф погиб. На норвежском престоле утвердился датский король.
Гаральд, спасая сына Олафа, шестилетнего Магнуса, бежал с ним в Гардарику — Страну Городов, как называли тогда скандинавы Киевскую Русь.
Ярослав принял маленького Магнуса, как родного сына, а Гаральд стал начальником сторожевой дружины.
Когда увидел Гаральд молодую княжну, прекрасную Елизавету Ярославну, пленили его ее ясные очи и соболиные брови, тонкий стан и лебединая походка — и полюбил он Елизавету на веки вечные.
Красивый и храбрый, Гаральд искусно владел копьем и мечом, быстро бегал на лыжах и умел управлять кораблем в открытом море, играл на сладкозвучной арфе и обладал бесценным даром слагать стихи. Сердце Елизаветы громко говорило в пользу Гаральда, но он был нищим, бездомным скитальцем — князь Ярослав хотел не такого мужа своей дочери. Строго-настрого запретил он Елизавете даже думать о молодом варяге, и она не посмела ослушаться отца. Приняв гордый вид, но с печалью в сердце Елизавета отказала Гаральду.
Тогда Гаральд покинул двор Ярослава, снарядил корабль, набрал храбрую дружину и отправился в далекие, неведомые страны. Скоро слава его уже гремела по всему свету. Из уст в уста передавались рассказы о необыкновенной храбрости Гаральда, о его удивительных подвигах и приключениях. Он воевал в Сицилии и Африке, штурмовал неприступные крепости на Востоке и служил у византийского императора, сражался с морскими разбойниками и был у Гроба Господня в Иерусалиме.
И каждый раз, захватив богатую добычу, отсылал он в Киев в дар Елизавете Ярославне золото и серебро, украшения тонкой чужеземной работы и узорные ткани.
Но дороже всех подарков, дороже золота и драгоценных каменьев были для Елизаветы привозимые заезжими певцами и сказителями стихи Гаральда, в которых описывал он свои подвиги, свою любовь и свою тоску. Каждая строфа его стихов заканчивалась горестным рефреном: А дева русская Гаральда презирает!
Ежечасно думала Елизавета о Гаральде, трепетала при мысли об опасностях, его окружающих, и молила Богородицу сохранить его от вражеских мечей и от морской пучины.
Шли годы. И однажды корабли Гарольда показались под стенами Киева. Увенчанный славой, добывший богатство, он приехал, чтобы вновь просить руки прекрасной Елизаветы.
О втором сватовстве Гаральда сохранилась память в русской былине:
Плыло-выплывало три корабля,
Три корабля, да три черные.
Всем корабли изукрашены.
Нос да корма по-звериному,
А бока те были по-туриному,
Якори все серебряные,
Тонкие паруса дорогой камки.
Радостно вздрогнуло сердце Елизаветы, когда увидела она сходящего на берег Гаральда. Князь Ярослав на сей раз принял его милостиво — и вскоре сыграли пышную свадьбу. Дубовые столы ломились от угощения, рекой текли мед и пиво, гости величали новобрачных:
То не золото с золотом свивалося,
То не жемчуг с жемчугом сокатился,
То князь со княгинею сходилися,
Золотым кольцом обручилися.
Гаральд стал собираться на родину. Много лет прошло с тех пор, как он покинул Норвегию, и о событиях, там происходящих, до него доходили лишь смутные слухи.
Норвежцы свергли датского короля, устав от его притеснений, и призвали на престол юного Магнуса, все еще жившего в Киеве. Вернувшись в Норвегию и став конунгом, Магнус начал мстить бывшим противникам своего отца, а поскольку таких было много, в стране росло недовольство.
Вероятно, Гаральд побоялся подвергать молодую жену опасностям назревающей усобицы. Во всяком случае, известно, что он уехал в Норвегию один.
Теперь пришел черед Елизаветы писать ему приветные письма и посылать подарки, чтобы он не забыл ее и не усомнился в ее любви.
Так в разлуке прошло еще несколько лет. Гаральд правил Норвегией вместе с Магнусом. Но однажды Магнусу приснился сон. Увидел он своего отца, святого Олафа, который спросил: «Хочешь ли ты сейчас уйти со мною на небо, или останешься на земле, будешь жить долго и станешь великим конунгом, но совершишь в своей жизни столько злого, что путь на небо будет тебе закрыт навсегда?» Магнус ответил: «Решай сам, отец». Тогда Снятой Олаф сказал: «Иди со мной». Проснувшись, Магнус рассказал свой сон приближенным, а вскоре заболел и умер.
Гаральд, став единовластным правителем Норвегии, смог, наконец, соединиться с Елизаветой.
В Норвегии Елизавету Ярославну называли Элисавой, она не раз упоминается в сагах. У Гаральда и Елизаветы было две дочери — Ингегерда и Мария.
Гаральд правил страной разумно и справедливо, но он был, прежде всего, воином. А воин, как говорили в то время, рожден не для долгой жизни, а для славных дел. И Гаральд задумал новый поход. Он решил покорить Англию.
В ночь перед началом похода воинам Гаральда снились недобрые сны. Один увидел злую троллиху, которая плясала и корчила рожи, другому приснились черные вороны, облепившие корабль, третьему — огромные волки, пожирающие людей.
Но Гаральд не внял предостережениям. Он был настолько уверен в своей удаче, доселе ему не изменявшей, что взял в поход Елизавету с дочерьми.
Через несколько дней корабли Гаральда достигли берегов Англии. Гаральд высадил Елизавету и дочерей на маленьком островке, а сам двинулся дальше, навстречу английскому войску.
Битва произошла близ города Йорка. Когда оба войска стояли друг против друга, конь Гаральда споткнулся. И сказал английский король: «Гаральд — красивый и сильный воин, но удача отвернулась от него».
Это оказалось правдой. Едва успел начаться бой, как стрела, пущенная из английского лука, насмерть сразила Гаральда.
Норвежские воины, видя гибель своего конунга, дрогнули, смешались — и были разбиты.
В великой тревоге, полная тяжелых предчувствий, ждала Елизавета вестей об исходе битвы. Предание утверждает, что в тот самый момент, когда был убит Гаральд, его младшая — любимая — дочь Мария неожиданно вскрикнула — и умерла.
С уцелевшими остатками войска, под черными парусами, отплывала от берегов Англии Елизавета Ярославна, оплакивая две смерти и увозя два гроба.
Что было с Елизаветою дальше — доподлинно неизвестно. По одним сведениям, она вскоре умерла, подругам, — вышла замуж за датского короля Свена.
Но вот уже много веков неизменно трогает душу и волнует воображение история гордой красавицы и храброго воина, история, где, по словам поэта Н.А. Львова, переведшего в XVIII веке «Песнь Гаральда» на русский язык, «соединились любовь с воинской добродетелью».
87. СКАЗАНИЕ О НАЧАЛЕ МОСКВЫ
Все мировые исторические столицы, основание которых скрыто во тьме веков, имеют легенды о своем возникновении. Существуют легенды и о начале Москвы.
Первое письменное упоминание о Москве содержится в летописи и относится к 1147 году. Этот год условно считается датой ее основания. Хотя очевидно, что Москва в то время уже существовала и была поселением, достаточно крупным и значительным.
Летопись сообщает, что в 1147 году суздальский князь Юрий Владимирович, по прозвищу Долгорукий, впоследствии ставший Великим князем, возвращаясь из удачного похода на Новгород, сделал остановку на берегу Москвы-реки и послал оттуда своему родственнику и союзнику князю Святославу грамоту, в которой было написано: «Приди ко мне, брате, в Москов», а когда Святослав прибыл со своей дружиной, то устроил для них «обед силен».
Известный русский историк, знаток Москвы И.Е. Забелин, писал: «Приди ко мне в Москву! Приди ко мне на Москву!» В этих немногих словах как бы пророчески обозначилась вся история Москвы… Москва тем и стала сильною и опередила других, что постоянно и неуклонно звала к себе разрозненные русские земли на честный пир народного единства и крепкого государственного союза».
В XVI веке, когда Москва уже была столицей сильного и обширного Российского государства, ее стали воспринимать как духовную наследницу двух великих христианских столиц — Рима и Константинополя. Москву начали называть «третьим Римом, добавляя: «а четвертому — не бывать!» На Руси были хорошо известны легенды о знамениях, бывших при основании Рима и Константинополя. При закладке городской стены Рима нашли человеческую голову, что предвещало ему быть головой многим городам. Когда начали строить Константинополь, то из горы выполз змей, а с неба слетел орел — и они стали сражаться. Это предвещало, что быть Константинополю царем среди городов, как орел — царь среди птиц, и сражаться с врагами.
С возвышением Москвы образованные москвичи занялись изысканиями и обработкой бытовавших в народе легенд о ее основании. В XVII веке появились сразу четыре повести неизвестных авторов, посвященные основанию Москвы. И.Е. Забелин писал: «Они (…) вносили в свои повести ходившие в народе предания и несомненные остатки уже забытых песенных былин».
В одной из повестей основателем Москвы назван некий князь Данило Иванович — лицо вымышленное. (Вероятно, автор назвал его по ассоциации с московским князем Даниилом — сыном Александра Невского. При Данииле Москва стала столицей удельного княжества.) Поехал великий князь Данило Иванович «изыскать место, где ему создати град престольный к великому княжению своему». Оказался князь в темном, непроходимом лесу, и было в том лесу топкое болото. Вдруг посреди болота Данило Иванович увидел пестрого зверя «превелика и пречудна, троеглава и красна зело».
Князь спросил у сопровождавшего его ученого грека Василия: «Что значит это видение?» Ученый грек ответил: «Великий княже! Будет построен на этом месте град треугольный, превеликий, пречудный и прекрасный. А пестрота зверя означает, что будут жить в том городе люди разных племен».
И князь Данило Иванович заложил на том месте город и назвал его Москва.
Другая повесть об основании Москвы своей краткостью напоминает летописную запись. В ней рассказывается об основании Москвы Вещим Олегом «При княжении своем Олег прийде на Москву-реку, в нее же текут Неглинна да Яуза, и поставил тут град и нарече Москва». Автор домыслил летописное свидетельство о том, что Олег был основателем «городов многих», — и назвал среди них Москву.
Утверждение это чисто легендарное, но то, что Москва во времена Олега уже существовала как поселение, подтверждается археологическими данными: на ее территории были найдены украшения и монеты IX–X веков.
Автор третьей повести, самой пространной, создает напряженный, драматичный сюжет. Повесть называется «О зачале Москвы и князе Даниле Суздальском», она известна во многих списках и была популярна в качестве занимательного чтения в XVIII и даже в XIX веках.
Основателем Москвы в этой повести назван князь Владимирский Андрей Александрович. Его историческим прототипом скорее всего был сын Юрия Долгорукого Андрей Боголюбский.
В повести рассказывается, что у князя Андрея был брат-князь Суздальский Данило Александрович. Прослышал князь Данило, что в лесной стороне, на берегу Москвы- реки, живет богатый боярин Кучко и есть у него два сына, лучше которых нету во всей Русской земле.
Автор повести в соответствии с терминологией XVII века называет Кучка боярином, тогда как на самом деле он был вождем какого-то местного славянского или угро- финского племени. Историчность Кучка отчасти подтверждается до сих пор сохранившимся в Москве названием «Кучково поле» (территория в районе Чистых прудов и Сретенского бульвара).
Князь Данило Александрович вытребовал молодых Кучковичей у их отца и взял к себе на службу: одного сделал стольником, другого — чашником.
Красивые юноши приглянулись распутной Даниловой жене Улите. Княгиня вступила с ними в любовную связь и подбила на убийство своего мужа.
Во время охоты Кучковичи заманили князя Данилу в чащу и «начали убивать». Но довести злое дело до конца не смогли: конь князя унес своего раненого хозяина. Убийцы пустились в погоню. Князь, оставив коня, пешим скрылся в лесу, и преследователи потеряли его из виду.
Прибежал Данило Александрович к перевозу через Оку и хотел переправиться на другую сторону, чтобы вернее уйти от погони. Денег у него не было, и он предложил перевозчику в уплату свой золотой перстень.
Перевозчик, не узнавши князя, сказал: «Люди-то нынче лихие, обманчивые. Иного перевезешь за реку, а он уйдет, не заплатив перевозного. Положи-ка перстень на весло, а уж потом садись в лодку». И он протянул весло князю.
Данило Александрович исполнил требуемое, но перевозчик, завладев перстнем, тут же отпихнулся от берега и уплыл.
Опасаясь, что убийцы настигнут его, князь Данило снова бежал в лес. Тем временем «уже к вечеру лучилось, к темной ночи осенней приближалось». Страдая от ран, измученный усталостью князь набрел в лесу на «срубец» — бревенчатую могилу, в которой лежал покойник, и, забыв страх от мертвого, залез в этот срубец, лег и уснул.
Темная осенняя ночь, лесная чаща, близость покойника — все это характерные элементы литературного жанра, получившего впоследствии название «готического».
Меж тем молодые Кучковичи вернулись к Улите «в печали, во скорби великой, что упустили князя Данила жива». Испуганные Кучковичи сказали княгине: «Уйдет теперь князь Данило во Владимир, к своему брату князю Андрею Александровичу, явятся они сюда оба с сильной дружиной, и быть нам тогда лютой смертью казненным, а тебе, княгиня, в землю по плечи живою закопанной».
Стала Улита думать, как отыскать и погубить князя Данилу — и надумала.
Был у Данилы Александровича любимый пес. Когда-то говорил князь жене: «Если захватят меня в бою и уведут в полон, или буду я ранен и останусь лежать среди убитых, или убьют, и от кровавых ран образ мой так переиначится, что нельзя будет узнать, и не найдут моего тела, то позовите любимого моего пса, он сыщет меня, и опознает, и даже мертвому мне будет радоваться и руки мои лизать».
Позвала Улита любимого мужнина пса и дала его Кучковичам (Автор повести восклицает. «Какая кровожадная львица, какая свирепая медведиха может содеять такое!») Кучковичи доехали до места, где был давеча ранен князь — и пустили пса по следу. Взяв след, пес быстро отыскал срубец, сунул туда голову и, найдя хозяина, стал ему «радоваться ласково».
Подоспевшие Кучковичи увидели пса, «радующеся и хвостом машуще», подняли крышку срубца — и добили князя.
Оставив тело в том же срубце, они вернулись домой, уверенные, что надежно схоронили свою тайну.
Но все тайное становится явным. Дошла весть о «злоубивствии» до брата князя Данилы — князя Владимирского Андрея Александровича, и он с большой дружиной поспешил в Суздаль.
Узнав об этом, Кучковичи бежали из Суздаля и укрылись у своего отца-боярина Кучка.
Князь Андрей предал смерти княгиню Улиту и отправился в поход, чтобы найти и покарать убийц своего брата. К его дружине присоединились многие суздальцы, желавшие отомстить за своего князя.
Княжеское войско вступило на землю Кучка. Против сильного войска «немного возмог Кучко боярин боем биться». Он был захвачен и казнен вместе с сыновьями.
Князь Андрей в гневе хотел немедля сжечь огнем села и слободы Кучка, но отложил до утра. А утром, встав ото сна, посмотрел окрест — и «вложил Бог в сердце князю Андрею мысль» построить тут город.
Созвал князь со всех концов Русской земли умелых мастеров-строителей: и суздальцев, и владимирцев, и ростовцев, и многих других. Возвели они над Москвой-рекой «все градное устроение» — стены и башни, дома и храмы.
«И оттоле начал именоваться и прославился град тот Москва» — так заканчивает автор свою повесть.
Четвертая повесть об основании Москвы — самая известная. В ней в соответствии и исторической традицией основателем Москвы назван Юрий Долгорукий.
Ехал князь Юрий Владимирович через Русские земли и «прииде на место, идеже ныне царствующий град Москва».
Место это принадлежало Стефану Ивановичу Кучке, который, чувствуя себя полноправным хозяином, «возгордился зело» и не оказал великому князю подобающих почестей. Оскорбленный князь приказал «боярина оного ухватити и смерти придати».
Затем князь Юрий взошел на высокую гору, «и обозрев с нея очами своими семо и овамо по обе страны Москвы-реки и за Неглинною и возлюбил селы оны, и повелел на месте том вскоре сделати мал древян град и прозвал его званием Москва-град по имени реки, текущей под ним».
Эти точные и звучные слова стали классическими, с них теперь начинается едва ли не всякая книга по истории Москвы.
88. СКАЗАНИЕ О НЕВИДИМОМ ГРАДЕ КИТЕЖЕ
В заволжских лесах есть озеро под названием Светлояр.
Озеро невелико, но глубина его — до тридцати метров, и уровень воды всегда одинаковый, что летом, что весной в паводок. Зимой на озере намерзает особый «кружевной» лед. Светлоярская вода необыкновенно чиста, прозрачна и обладает целебными свойствами. Местные жители говорят: «Пей воду прямо из озера — не бойся, неси домой — месяцами будет стоять, не испортится».
М.М. Пришвин, побывав на Светлояре, писал в очерке «Светлое озеро»: «…глянуло на меня из леса спокойное, чистое око. Светлое озеро — чаша святой воды в зеленой зубчатой раме».
Здесь, на берегу озера Светлояр, возникло сказание о невидимом граде Китеже.
В сказании говорится, что в давние времена великий князь Георгий Всеволодович поставил на берегу Волги город Малый Китеж или Городец, а затем, переправившись — через речки Узолу, Санду и Керженец, пришел к реке Людне, берущей начало из озера Светлояр.
Места там были красивые, обжитые, и князь, «по умолению жителей», построил на берегу Светлояра город Китеж Великий, но сам в нем не остался, а вернулся в Малый Китеж.
В это время, «как темные тучи по небу», на Русь двинулись полчища татаро-монгол под предводительством хана Батыя. Враги подошли к Малому Китежу и взяли город приступом, перебив почти всех его защитников.
Князю Георгию Всеволодовичу с остатками войска удалось скрыться в лесах. Тайными тропами ушел он в Китеж Великий, чтобы собрать там новые силы.
Батый не смог отыскать следов князя и стал «примучивать» пленных жителей Малого Китежа, желая узнать дорогу, по которой ушел князь. Один из пленных «не смог мук стерпети» и провел Батыя лесом к Великому Китежу.
Татары осадили город, но вдруг, Божьим соизволением, Китеж стал невидим.
Устрашенные свершившимся чудом, враги бежали.
О том, как именно Господь сберег от врагов Китеж, в народе рассказывают по- разному.
Одни говорят, что город по-прежнему стоит на своем месте, но только никто его не видит, другие — что город скрылся под высокими холмами, окружающими Светлояр. Писатель В.Г. Короленко, побывавший на Светлояре в конце XIX века, записал такой рассказ местного старого рыбака: «(…) наше, брат, место не простое… Не-ет… Не простое… Тебе вот кажет: озеро, болотина, горы… А существо тут совсем другое. На этих вот на горах (он указал на холмы), сказывают, быть церквам. Этто во, где часовня — собор у них стоит Пречистого Спаса. А рядом, на другом-те холме — Благовещение. Тут в стары годы береза стояла, так на са-амой, выходит, на церковной главе».
По третьей версии, город вместе с жителями опустился на дно озера Светлояр. В нем по-прежнему живут люди, и иногда из-под воды доносится звон китежских колоколов.
Сказание о невидимом граде Китеже долгое время существовало в устной форме, передаваясь из поколения в поколение.
В XVII веке в лесах Заволжья стали возникать раскольничьи скиты — тайные поселения приверженцев «старой веры», не признаваемой официальной церковью. Именно раскольники в XVIII веке впервые записали сказание о Китеже в сочинении «Книга, глаголемая Летописец».
В изложении раскольников сказание приобрело ярко выраженный религиозный характер. В их представлении, подводный город — это монастырь, в котором живут праведные старцы, а видеть Китеж и слышать китежские звоны могут только люди, истинно верующие.
Со временем озеро Светлояр стало местом паломничества для верующих. В.Г. Короленко рассказывал: «Сходятся на берегу Светлояра толпы людей, стремящихся хоть на короткое время отряхнуть с себя обманчивую суету суети заглянуть за таинственные грани. Здесь, в тени деревьев, под открытым небом день и ночь слышно пение, звучит (…) чтение нараспев, кипят споры об истинной вере. А на закатных сумерках и в синей тьме летнего вечера мелькают огни между деревьями, по берегам и на воде. Благочестивые люди на коленях трижды ползут кругом озера, потом пускают на щепках остатки свечей на воду, и припадают к земле, и слушают. Усталые, между двумя мирами, при огнях на небе и на воде, они отдаются баюкающему колыханию берегов и невнятному дальнему звону… И порой замирают, ничего уже не видя и не слыша из окружающего. Глаза точно ослепли для нашего мира, но прозрели для мира нездешнего. Лицо прояснилось, на нем «блаженная» блуждающая улыбка и — слезы… А кругом стоят и смотрят с удивлением те, кто стремился, но не удостоился по маловерию… И со страхом качают головами. Значит, он есть, этот другой мир, невидимый, но настоящий. Сами не видели, но видели видящих…»
Вера в реальное существование невидимого града сохранялась в окрестностях Светлояра и в более поздние времена. В1982 году фольклористы записали рассказ местной жительницы: «Люди рассказывают, что где-то на середине озера есть дырка — не очень уж большая — ну вроде как с ковш будет. Только найти ее очень трудно. Зимой лед на Светлояре бывает чистый-чистый. Так надо прийти, разгрести снег, и можно посмотреть, что там на дне делается. А там, говорят, всякие чудеса: дома белокаменные стоят, деревья растут, колокольни, церкви, рубленные терема, люди живые ходят… Только не всякому покажется, не всякий эту дырку найти сможет».
В конце 1930-х годов от некоего старика Маркелова была записана такая история. Жил у них в селе «мужик, смелой такой». Этот смелый мужик заинтересовался норой, которую обнаружил под корнями поваленной березы, — и полез туда. «Лез-лез, потом видит место светлое, и на том месте сидят старцы светлоликие и дела крестьянские разбирают. И он своего деда узнал, а дед ему пригрозил клюкой, не велел больше лезть».
Другой местный житель в 1982 году рассказывал со слов своего отца, как тот «в граде Китиже бывал — накормили его там, денег дали». Отец рассказчика «ходил в извоз», и вот однажды его подрядили с обозом отвезти мешки с зерном. «И тронулся обоз. Только на тракт вышли — стемнело. Уж не знаю, сколько часов ехали и куда, только видят — ворота тесовые. Вроде как монастырь. Въезжают. Темно там, какие-то дома стоят. Пока разгружали обоз, всех провели в дом, накормили, дали денег — и щедро. А перед рассветом ворота отворили, и поехал обоз, уже пустой, назад… Где же они ночью были? (…) Пока судили-рядили, обернулись — а ворот-то уж никаких нет».
Рассказы о том, как китежане покупали у крестьян хлеб, местными жителями воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Один рассказчик уточняет: «Хлеб китежские старцы у вятских покупали». Другой приводит случай «с одним вятичем», который «привез из своего Вятского края на базар в село Воскресенское рожь продавать. И вот (…) подошел к нему старичок седенький, посмотрел зерно, попробовал на зуб и говорит: «Я куплю у тебя весь воз ржи (…). Только я попрошу тебя, добрый человек, отвези хлебец-то к нам во Владимирское. Я тебе за это лишнюю плату за каждый мешок дам». Вятич согласился. Возле Владимирского (ближайшего села от Светлояра) он увидел монастырь. Монахи встретили его, помогли ссыпать зерно в амбар. Получив плату, вятич поехал обратно. «Отъехал сколько-то от озера, остановился и хотел помолиться на монастырь за удачу с продажей. Оглянулся назад — а монастыря-то и нет». (Запись 1974 года.)
Местным жителям, по их словам, известны случаи, когда китежане помогали людям в самых обыденных делах. «Помнится, мне, еще мальцу, бабушка рассказывала про то, что жил тут в деревне у озера — во Владимирском или в Шадрине, что ли, старик один. Так вот, пошел тот старик как-то в лес за грибами. (…) Ходил-ходил, и все без толку — ни одного грибочка нет! Умаялся старик, устал. И вот сел он на пенек, отдохнуть захотелось. (…) Обидно ему, что много обошел, а сбора никакого нет. Тут и подумалось ему что-то: «Хоть бы старички китежские помогли». Не успел подумать, как дремота на него напала. (…) Через какое-то время проснулся старик, открыл глаза, глянул в корзину — и глазам своим не верит: в ней до краев грибы. Да еще какие — один к одному, да все белые!» Сказание о Китеже нередко сравнивают с легендой об Атлантиде. Историчность невидимого града (также, как и Атлантиды) неоднократно пытались доказать или опровергнуть.
С середины XIX века сказание о Китеже стало объектом исследований. Оно вызывало интерес у самых разных специалистов — фольклористов, литературоведов, историков, археологов. На Светлояр не раз снаряжались научные экспедиции. В 50-70-х годах XX века было установлено, что озеро Светлояр образовалось в результате «провала» — внезапного, сильного сдвига почвы, причем это произошло приблизительно в то время, к которому легенда относит исчезновение Китежа. На дне озера была обнаружена некая «аномалия» — полуметровый слой полужидкой породы, в которой во множестве присутствуют обломки древесины. Экспертиза показала, что на этих обломках «имеются следы режущих орудий», то есть они обработаны руками человека.
Поэтический образ града Китежа вдохновлял многих поэтов, художников, композиторов. О Китеже писали Максимилиан Волошин, Николай Клюев, Сергей Городецкий. Н.А. Римский-Корсаков написал знаменитую оперу «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», Н.К. Рерих создал живописное панно-занавес для этой оперы — «Сеча при Керженце».
Легенда о граде Китеже — чудесно спасенном Богом от разорения врагами, укрываемом и сберегаемом до лучших времен, когда он вновь явится миру, сохранив древний корень, древнюю веру и правду — одна из самых заветных легенд русского народа, в течение веков подвергавшегося нашествиям внешних врагов.
89. СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ
8 сентября 1380 года, когда Русь уже более ста лет находилась под татаро-монгольским игом, русские войска под предводительством великого князя московского Дмитрия Ивановича в битве на Куликовом поле разбили орды татаро-монгольского хана Мамая.
Д.С. Лихачев в статье «Мировое значение Куликовской битвы» пишет: «Куликовская победа не означала полного уничтожения ига, но (…) сделала несомненным для всех грядущее полное освобождение от национального порабощения».
Куликовская битва, будучи значительнейшим событием своего времени, послужила темой для нескольких литературных произведений конца XIV–XV веков, известных в истории литературы под названием «Куликовского цикла». Центральное произведение этого цикла — «Сказание о Мамаевом побоище».
Слово «побоище» в то время имело иное значение, нежели теперь «Мамаево побоище» — это «победа над Мамаем».
«Сказание», посвященное реальному историческому событию, тем не менее обретает фольклорно-легендарные черты, по форме и по духу оно тесно связано с традиционньгмипроизведениямирусскогонародно-поэтическоготворчества. Оно получило большое распространение на Руси, до нашего времени дошло большое количество ее списков, больше, чем других произведений древнерусской литературы.
…Задумал безбожный хан Мамай, ненавистник Христовой веры, идти походом на Русь, как сделал это сто лет назад неистовый Батый, пожечь города и села, порушить Божьи церкви, истребить народ православный.
Собрал Мамай несметное войско и сказал своим воинам: «Пойдем на Русскую землю, разбогатеем от русского золота!» И двинулись мамаевы орды на Русь.
О грядущем нашествии первым на Руси узнал рязанский князь Олег. Он был обижен на великого князя московского Дмитрия Ивановича за то, что дед великого князя некогда отобрал у князей рязанских город Коломну и присоединил к Москве. Замыслил Олег Рязанский измену, решив вступить в союз с безбожным Мамаем.
Послал Олег к хану Мамаю большое посольство с богатыми дарами и грамотой. В той грамоте было написано: «Великому хану, вольному Мамаю, от Олега Рязанского, верного твоего слуги. Слышал я, господин, что ты хочешь идти на Русь, на князя Дмитрия Московского. Хорошо выбрал ты время, полна сейчас Москва золотом и серебром и всяким богатством тебе на потребу. А князь Дмитрий — против тебя не воин. Как услышит он твое грозное имя, так уйдет в свои дальние вотчины — в Новгород Великий, на Белоозеро, или на Двину, а все московские богатства останутся тебе в добычу».
Другую грамоту Олег Рязанский послал князю литовскому Ольгерду: «Великому князю Ольгерду Литовскому-радоватися! Ведомо мне, что издавна желаешь ты, князь, в Москве княжить. Приспело теперь для этого время: грядет на Русь хан Мамай. Если мы с тобой к нему присоединимся, то отдаст он тебе Москву и другие города, а мне — Коломну, Владимир и Муром, которые лежат близко от моего княжества. Я уже послал к Мамаю богатые дары — пошли и ты. И напиши ему грамоту, а как — сам знаешь, ибо больше моего в этом разумеешь».
Ольгерд Литовский послушался совета князя Олега и отправил к Мамаю свое посольство. Оба изменника стали ждать, когда Мамай придет на Русь. Они надеялись, что великий князь Московский, Дмитрий Иванович, устрашенный, бежит из Москвы, и намеревались, дождавшись хана Мамая, встретить его с великими дарами и умолить уйти из русских пределов. Тогда изменники могли бы занять Москву, а Московское княжество поделить между собой.
Тем временем Дмитрий Иванович, узнав, что враги надвигаются на Русскую землю, не устрашился и не покинул Москвы, а стал готовиться к отпору.
Разослал он гонцов во все концы Русской земли, ко всем князьям, воеводам и боярам — и повелел им немедля собраться со своими дружинами в Москве.
Съехались в Москву князья и бояре, привели своих воинов. Пришел двоюродный брат великого князя Владимир Андреевич Серпуховской пришли князья Белозерские — Федор и Семен, пришел Андрей, князь Кемский, и Глеб Каргопольский, и Дмитрий Ростовский, и многие другие князья.
По всем московским улицам было слышно бряцанье доспехов, стук копыт, звон конской сбруи. Так много собралось в Москве войска, что не уместилось оно в городе и заняло окрестности.
Тут узнал Дмитрий Иванович от верных людей, что Олег Рязанский и Ольгерд Литовский заключили союз с Мамаем. Опечалился великий князь и воскликнул со слезами: «Когда враги творят нам всякие пакости, то знаем мы, что так и должно быть — на то они и враги. Но теперь друзья мои, близкие мои восстали на меня! Я им никакого зла не сотворил, любил их и награждал дарами. Пусть будет Господь их судьей!» Князь Дмитрий решил не дожидаться врага в Москве, а идти ему навстречу. Прежде чем выступить в поход, Дмитрий Иванович отправился в монастырь святой Троицы, чтобы испросить благословения у праведного игумена Сергия Радонежского.
Сергий пригласил князя к монастырской трапезе. Во время трапезы прискакал к Дмитрию Ивановичу гонец с известием, что татары двинулись к Москве.
Князь заторопился и стал просить Сергия дать ему благословение Сергий окропил святой водой князя и его воинов и сказал: «Иди на битву с именем Божьим. Господь будет тебе помощником и заступником, и ты победишь врагов!» Двое из монастырской братии, иноки Пересвет и Ослябя, в миру бывшие воинами, испросив благословения у Сергия, присоединились к княжьему войску. Сергий сказал им: «Мир вам, братья! Не щадите жизни за веру православную!» Великий князь вернулся в Москву и встал во главе войска, готового идти на врага.
Проводить воинов вышли их жены. Плакала княгиня Евдокия, жена Дмитрия Ивановича, плакали прочие княгини и боярыни, прощаясь со своими князьями и боярами, плакали жены простых воинов, не зная, увидят ли они своих мужей живыми.
Дмитрий Иванович сказал: «Если Бог за нас, никому нас не одолеть!» Сел великий князь на коня, сели на коней все князья, бояре и воеводы — и русское войско выступило в поход. Выходили воины из Москвы тремя воротами — Фроловскими, Никольскими и Константиновскими. Князь Дмитрий разделил войско на три части и приказал идти по трем дорогам, потому что одна дорога не вместила бы всего войска, так велико оно было.
Из своего высокого терема смотрела княгиня Евдокия, как по зеленому берегу Москвы-реки идет, удаляясь, войско Дмитрия Ивановича.
Местом встречи была назначена Коломна. Там, на широком поле, великий князь сделал смотр войскам, и сердце его исполнилось радостью — велика русская сила!
Двинулись дальше, переправились через Оку и вступили в Рязанские земли — владения изменника Олега Рязанского. Дмитрий Иванович строго-настрого запретил каждому воеводе и всем воинам чинить обиды жителям Рязанской земли.
Меж тем Олег Рязанский узнал, что идет князь Дмитрий против Мамая во главе великой силы, что идут с ним воины со всей Русской земли.
Испугался Олег Рязанский, раскаялся в своей измене: «Горе мне, окаянному! Не только отчину свою я потерял, но и душу погубил. Земля не станет меня носить за то, что вместе с нечестивыми ополчился я на православную веру! Рад бы я сейчас присоединиться к великому князю, да не примет он меня, потому что ведает об измене моей!» И не пошел Олег на помощь Мамаю.
А Ольгерд Литовский, как было уговорено с Олегом, уже шел со своими полками, чтобы присоединиться к мамаеву войску. Но возле города Одоева он получил известие о великой силе, собранной князем Дмитрием, и о том, что Олег Рязанский испугался выступить против этой силы. Сказал Ольгерд в досаде: «Когда нет у человека своего разума, нечего надеяться на чужой. Послушался я Олега, а он и меня с толку сбил, и сам пропал!» Ольгерд решил не двигаться дальше, а оставаться на месте — и выжидать, чья будет победа.
Тем временем русское войско подошло к Дону. Дмитрий Иванович послал в степь двух лазутчиков, и они добыли «языка» — татарина из придворных самого хана Мамая.
Великий князь спросил у пленного: «Много ли силы у хана и скоро ли он прибудет к Дону?» Татарин ответил: «Никому не сосчитать ханских воинов, потому что их многое множество, а будет хан на Дону через три дня».
Стал великий князь держать совет со своими воеводами: «Здесь ли нам ждать Мамая или переправиться через Дон, где впадаете в него Непрядва-река, и встать на том берегу, на Куликовом поле?» Сказали воеводы: «Государь, переправимся через Дон! Если будет у нас за спиной река — накрепко будем стоять, потому что отступать некуда. Победим татар — все честь примем, а погибнем — общую смертную чашу изопьем, все — от князей до простых ратников».
Переправилось русское войско через Дон и встало на том берегу, ожидая врага.
На другой день прискакал из степи разведчик и сказал: «Совсем уже близко татары. За ночь дойдут они до Непрядвы-реки».
Повелел Дмитрий Иванович строиться русским полкам в боевой порядок, чтобы все запомнили, кому где надлежит завтра стоять, а полк брата своего, Владимира Андреевича, отправил вверх по Дону, чтобы укрылся он в засаде, в густой дубраве — и мог неожиданно ударить на врага. Воеводой засадного полка князь назначил мудрого и опытного Дмитрия Боброка-Волынца.
Выехал великий князь на высокий курган, обозрел оттуда русское войско. Колышется оно, как неоглядное море, реют по ветру знамена, словно облака в небе, блистают шлемы, будто солнце в погожий день.
Сказал князь воинам: «Братья мои милые! Близится ночь, а завтра будет грозный день. Мужайтесь и крепитесь, и уповайте на Бога. А меня простите, братья, и в этой жизни, и в будущей, ибо неизвестно, что будет с нами».
Наступила ночь, теплая и тихая. Не спится князю Дмитрию Ивановичу, не спится старому воеводе Боброку-Волынцу. Сказал воевода князю: «Садись, государь, на коня, поедем в поле».
Выехали они на место завтрашней битвы, остановились между двух станов — русского и татарского. С татарской стороны слышен шум и крик, и стук, и скрип колес, словно съезжается народ на торг. Позади татарского стана волки воют, ворони грают, орлы клекочут. На Непрядве-реке гуси-лебеди крыльями плещут, как перед великой грозой. А над русским станом — тишина, и в небе над ним — свет, будто заря занимается.
Сказал Боброк-Волынец: «Доброе это знамение!» Потом старый воевода сошел с коня, припал ухом к земле. Долго слушал, а когда поднялся, то поник головой.
Спросил великий князь: «Что услышал ты, воевода?» Ответил Боброк-Волынец: «Плачет земля на два голоса. Один голос — как у старой матери. Причитает она на чужом языке над детьми своими. Другой голос — девичий. Плачет девица, словно свирель жалобная. Это знамение сулит нам победу, но много русских воинов поляжет в бою».
На восходе солнца пал на землю густой туман. Не видно в тумане ни русского, ни татарского войска. Но вот зареяли над туманом знамена, с обеих сторон взыграли боевые трубы. Вышли оба войска навстречу друг другу. От великой тяжести прогибается поле Куликово, реки выходят из берегов.
Князь Дмитрий Иванович, облаченный в булатные доспехи, объезжал полки и говорил воинам, ободряя их к бою: «Братья мои милые! Встаньте за веру православную, за святые церкви! Не смерть вы обретете, а жизнь вечную!» Затем вернулся князь к своему знамени, переменил коня, снял княжеское оплечье, надел простое платье — и встал в ряды воинов.
Закричали князья и бояре: «Не подобает тебе, великому князю, самому биться! Тебе, государь, подобает стоять на высоком месте и оттуда смотреть, как мы, слуги твои, свою службу несем».
Дмитрий Иванович ответил: «Братья мои! Не хочу за вашими спинами хорониться. Если погибну — то с вами, если жив останусь — с вами же!» Туман рассеялся, и стало видно поле Куликово от края до края. Двинулись русские полки на врага. Татары навстречу идут, словно темный лес. Негде им развернуться — сами от своей тесноты задыхаются.
Хан Мамай с четырьмя ордынскими князьями с высокого холма наблюдал за началом сражения.
По обычаю, бой подобало начать поединком. Из рядов татарского войска выехал богатырь по имени Челубей и остановился, ожидая противника. Инок Пересвет, что был в передовом полку, воскликнул: «Я готов сразиться с ним! Молитесь за меня, братья!». Он пришпорил коня и устремился к поскакавшему ему навстречу Челубею. Так крепко сшиблись они, что едва не проломилась под ними земля — и оба упали с коней мертвыми.
Закричали русские воины: «С нами Бог!» И началась великая битва.
Поперек поле Куликово — тридцать верст, в длину поле Куликово — сорок верст, но тесно на нем могучим ратям. Сверканье мечей слепило глаза, будто солнце, копья стучали подобно грому небесному. Потекли по полю кровавые реки, встали кровавые озера.
Но вот — за грехи наши — стали одолевать нас поганые. Как скошеная трава, падали русские воины под копыта вражеских коней. Сам великий князь Дмитрий Иванович был тяжко ранен. Отовсюду наступали татарские полки, а русских становилось все меньше и меньше.
Князь Владимир Андреевич и воевода Боброк-Волынец видели это из засады. Вскричал Владимир Андреевич: «Воевода! Чего мы ждем? Скоро не к кому будет идти нам на помощь, ибо все погибнут!» Ответил Боброк-Волынец: «Еще не время, князь! А как придет наш час — всемерно воздадим врагам!» Со слезами молился Владимир Андреевич Господу: «Боже, отец наш! Мало показнив нас, много помилуй! Не дай торжествовать врагам нашим!» Плакали воины засадного полка, глядя, как гибнут их товарищи, и рвались в бой, но Боброк-Волынец удерживал их, говоря: «Немного уж ждать нам осталось!» Наконец, татары стали изнемогать, и тут, по Божьему соизволению, переменился ветер — подул русским в спину, татарам — в лицо.
Сказал Боброк-Волынец: «Приспело время!» Громким голосом воззвал князь Владимир Андреевич: «Братья мои и друзья, князья и бояре и все силы русские! За мною, на битву!» Словно ясные соколы на журавлиное стадо ринулись воины из зеленой дубравы. Падают под их мечами татары, как трава под косой, как лес под налетевшей бурей.
Закричали татары: «Горе нам, горе! До сего часа меньшие с нами бились, а теперь старшие бойцы пришли!» — И обратились татары в бегство.
Увидел хан Мамай, что войско его разбито, вскочил на коня и с четырьмя ордынскими князьями ускакал в степь. Погнались за ним русские воины, да не догнали, потому что у Мамая и его князей кони были свежие, а у русских — уставшие в бою.
Так закончилась великая Куликовская битва.
Владимир Андреевич встал под великокняжеские знамена и велел трубить сбор.
Воины, кто остался жив, начали собираться под знаменами своих полков. Ехали они со всех сторон Куликова поля и пели стихи — мученические и богородичные.
Но ни с какой стороны не приехал к своему знамени князь Дмитрий Иванович. Долго ждал его Владимир Андреевич, потом, рыдая сердцем, отправился искать великого князя, расспрашивая, кто и когда видел его в последний раз.
Сказал один воин: «Я видел князя в пятом часу. Крепко бился он с врагами своей палицей».
Другой воин сказал: «Я видел его в шестом часу. Он один сражался против четырех татар».
Сказал третий: «Я видел Дмитрия Ивановича перед тем, как ударил засадный полк. Был князь пеший, тяжко раненый».
Тогда все, кто мог ходить — и князья, и бояре, и простые воины — разошлись по всему Куликову полю искать среди убитых Дмитрия Ивановича — живого или мертвого.
Два молодых воина спустились к реке — и увидели великого князя, лежащего под иссеченной березой. Тяжко страдал он от раны, но был жив.
Быстро разнеслась радостная весть по полю. Собрались перед Дмитрием Ивановичем князья и бояре, низко ему поклонились и сказали: «Радуйся, государь наш, ибо ты победил врагов!» От такой вести вернулись к великому князю силы. Поднялся он на ноги и возблагодарил Бога: «Велик Господь и чудны дела Его!» Подвели князю коня. Он сел в седло и поехал через поле Куликово. Не видно на поле порожнего места, все оно усеяно телами павших. Множество полегло русских воинов, всемеро больше — татар.
Едет Дмитрий Иванович по полю — и слезы омывают его лицо.
Вот лежат восемь князей Белозерских, а рядом — углицкий князь Роман и четверо его сыновей, вот пятеро князей Ярославских, и князья Догобужские, и Глеб Иванович — князь Брянский, и Михаил Андреевич Бренок, и Тимофей Валуй, с ним — дворецкий его Иван Кожухов, и Троицкий инок Пересвет, а простых воинов — без числа.
Двенадцать дней оставалось русское войско на Дону, двенадцать дней разбирали тела убитых.
Князей, бояр и дворян отвезли в их вотчины к женам и детям, а простых воинов похоронили здесь же, на Куликовом поле. Выкопали для них триста тридцать братских могил, сверху насыпали высокие курганы.
Сказал князь Дмитрий Иванович: «Прощайте, братия! Суждено вам лежать на поле Куликовом, между Доном и Непрядвой-рекой. Сложили вы головы за святую веру христианскую. Вечная слава вам, и вечная память!» Всего же пало на Куликовом поле русских воинов полтретья от ста тысяч и еще три тысячи, а в живых осталось пятьдесят тысяч.
С великой славой вернулось русское войско в Москву.
Князь Дмитрий Иванович за победу над татарами на берегу Дона получил прозванье — Донской, а его брат Владимир Андреевич — Храбрый.

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:46 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

90. ЧУДО ИЗБАВЛЕНИЯ МОСКВЫ ОТ РАЗОРЕНИЯ ОРДАМИ ХАНА ТАМЕРЛАНА
Летом 1395 года монгольский хан Тимур, по прозвищу Тамерлан, что значит Железный Хромец, во главе полумиллионного войска переправился через Волгу, прошел приволжские степи, разорил город Елец, пленив тамошнего князя, и устремился на Москву.
Тамерлан гордо заявлял всему миру: «Судьба у меня в руках, и счастье всегда со мной».
На Руси в нем видели второго Батыя и ждали такого же страшного разорения, как сто шестьдесят лет тому назад. По словам автора древнерусского сказания, был Тамерлан «вельми нежалостив, зело немилостив, лют мучитель, зол гонитель, жесток томитель». Ужас и отчаяние овладели москвичами. Все московские церкви были открыты сутра до глубокой ночи, москвичи молились и готовились к неминуемой смерти.
Но Московский князь, восемнадцатилетний Василий Дмитриевич, не поддался всеобщему унынию. Помня славу своего отца, Дмитрия Донского, он стал готовиться к обороне. Собрал большое войско, причем среди воинов было немало тех, кто пятнадцать лет тому назад сражались на Куликовом поле, выступил из Москвы и встал за Коломной на берегу Оки в ожидании неприятеля.
А еще повелел князь митрополиту московскому Киприану послать людей во Владимир и перенести оттуда в Москву старинную русскую святыню — чудотворную икону Божьей Матери, называемую Владимирской по нахождению ее в Успенском соборе города Владимира.
Еще в те времена, когда столицей Руси был Киев и никто не думал, не гадал, что маленькой лесной крепости на берегу Москвы-реки суждено «царством быти, государством слыти». Константинопольский патриарх Лука Хризоверх прислал великому князю киевскому Юрию Долгорукому бесценный дар — чудотворный образ «Умиление»: Богородица держит на руках ласково к ней прильнувшего младенца-Христа. По преданию, написал этот образ святой евангелист Лука, и сама Богородица, увидев образ, сказала: «Благодать Родившегося от Меня и Моя да будет со святой иконой».
Юрий Долгорукий поставил икону в Вышгородском монастыре близ Киева.
Село Вышгород принадлежало сыну Юрия Долгорукого Андрею Юрьевичу. Князь Андрей, человек мужественный и великодушный, был за свое благочестие прозван Боголюбским. Он не любил Киева, раздираемого враждой и ненавистью младших князей, не одобрял алчного честолюбия своего отца и в Вышгороде томился, как в неволе. Андрей родился в Ростово-Суздальской земле, и северная Русь была его сердцу милее, чем южная. В 1155 году он покинул Вышгород и направился в Ростов Великий. Как самую большую драгоценность князь Андрей увез с собой дар константинопольского патриарха — образ Богородицы.
Не доезжая до Ростова, близ города Владимира, лошади вдруг встали, и никакая сила не могла сдвинуть их с места. Пришлось там заночевать. Во сне князю Андрею явилась Богородица и сказала, что чудотворный образ Ее должен остаться во Владимире.
Князь послушался. Два года спустя, получив после смерти отца во владение Ростово-Суздальскую землю, он сделал Владимир столицей своего княжества, а на высоком берегу протекающей через город реки Клязьмы повелел построить белокаменный храм дивной красоты, посвященный Успению Богородицы — и поставить в нем чудотворную икону. С тех пор и стали ее называть Владимирской иконой Божьей Матери.
За века существования тускнели и осыпались на иконе краски, и не раз приходилось ее поновлять греческим, а потом и русским мастерам, но, наверное, действительно была на ней особая благодать — она оставалась такой же прекрасной и одухотворенной.
При Андрее Боголюбском Владимирское княжество стало первым среди русских княжеств, подчинив себе даже древний Киев. Главная святыня новой столицы — икона Владимирской Божьей Матери — стала почитаться как покровительница и защитница всей русской земли.
В 1164 году, идя в поход на волжских болгар, Андрей Боголюбский взял эту икону с собой. Перед решительным боем воины целовали ее, восклицая: «Всяк уповающий на Тя, Владычица, не погибнет!» А после победы, когда перед иконой прямо на поле сражения служили благодарственный молебен, от иконы заблистал небесный свет, озарив все далеко вокруг.
Андрей Боголюбский княжил почти двадцать лет, но в 1175 году недовольные им бояре составили заговор и в глухую полночь, вломившись в княжескую опочивальню, убили князя.
Поутру, когда весть об убийстве распространилась по городу, вспыхнул мятеж. Лихие люди бросились громить княжеский дворец, грабить казну. Их пример увлек простой народ. Грабежи и убийства начались по всей округе.
Мятеж разрастался — и некому было его унять.
Тогда священники, облачившись в парадные ризы, вынесли из Успенского собора образ Богоматери и торжественно пронесли его по улицам, среди царящего там неистовства. И мятеж утих сам собой.
В 1237 году черною тучей хлынули на Русь свирепые полчища Батыя, сметая все на своем пути и оставляя после себя «токмо дым, землю и пепел». Разорив Рязань и Москву, враги захватили Владимир. Владимирцы укрылись в Успенском соборе, татары обложили его хворостом — и подожгли.
Множество народу погибло в огне, задохнулось в дыму. Собор был разграблен. Батыевы воины унесли церковную утварь и священные облачения, сорвали драгоценную ризу и с чудотворной иконы.
Но сама она, среди пепелища и разорения, была невредима, вселяя в тех, кто остался в живых, мужество и надежду.
Шли годы. Русские земли объединились вокруг новой столицы — Москвы, и русское войско уже могло дать отпор неприятелю. В1380 году московский князь Дмитрий Иванович разбил татар на Куликовом поле. Казалось, что полное освобождение близко, но вот над Россией нависла новая угроза — нашествие Железного Хромца, жестокого Тамерлана.
Московские послы прибыли во Владимир — за чудотворной иконой. Владимирцы со слезами провожали свою святыню. Почти две недели на руках несли икону Владимирской Богоматери от Владимира до Москвы. По обе стороны дороги стояли толпы народу и, преклоняя колени взывали: «Матерь Божия, спаси землю Русскую!» 26 августа икона прибыла в Москву. Москвичи вышли встречать ее за город, на Кучково поле (нынешний район Сретенского бульвара «Весь град изыде противу иконы на сретенье ея, — говорит летописец. — Мужи и жены, юноши и девы, дети и младенцы, сироты и вдовицы от мала до велика со кресты и со иконы, со псалмы и со песньми духовными».
На Кучковом поле перед иконой отслужили молебен по случаю ее благополучного прибытия в Москву, потом снова подняли на руки, в сопровождении ликующей толпы торжественно понесли в Кремль и установили в Успенском соборе.
Теперь, чувствуя себя под защитой Богородицы, москвичи ободрились — и уже с надеждой ждали вестей из военного лагеря от своего князя.
Наконец, известие пришло. Было оно радостным и удивительным: Тамерлан без боя повернул свои войска к югу — и ушел из российских пределов.
Историки до сих пор не могут точно сказать, что побудило Тамерлана поступить подобным образом. Современники же свято верили, что произошло чудо: говорили, что в тот самый день, когда в Москве встречали икону Владимирской Богоматери, Тамерлану явилась во сне Лучезарная Жена, окруженная сиянием и сонмом ангелов с огненными мечами. Подняли ангелы свои мечи и обратили их против Тамерлана. В ужасе проснувшись, Тамерлан созвал своих мудрецов и гадальщиков и стал спрашивать, что значит сей сон и кто та Лучезарная Жена. Ответили мудрецы и гадальщики: «То мать христианского Бога, заступница русских, и сила ее неодолима». Испугался Тамерлан — и повернул свои несметные войска назад.
«Бежал Тамерлан, гонимый силою Пресвятой Девы!» — записал летописец.
В том же году на Кучковом поле, там, где москвичи встречали чудотворную икону, была поставлена церковь Владимирской Богоматери, а вскоре основан монастырь, названый Сретенским в честь установления в Москве праздника Сретения (встречи) иконы Пресвятой Богородицы Владимирской. С тех пор каждый год 26 августа из Успенского собора Кремля в Сретенский монастырь устраивался торжественный крестный ход.
О чудесном избавлении Москвы от Тамерлана сообщают летописи, а в XV веке об этом событии была написана повесть, имевшая большое распространение по всей Руси и дошедшая до нашего времени в большом количестве списков.
В 1480 году на Русь двинулся хан Ахмет. Он встал лагерем на реке Угре, притоке Оки, в ожидании подкрепления от литовского князя и польского короля. Русское войско стояло напротив, на другом берегу.
В московских храмах служили молебны перед чудотворными иконами и особенно перед Владимирской иконой Божьей Матери.
И вдруг хан Ахмет, как и Тамерлан сто лет тому назад, поднял свое войско и увел его, не принимая боя.
Современники объясняли это новым заступничеством Богородицы, а Угру стали называть «поясом Богоматери».
«Стояние на Угре» положило конец татаро-монгольскому игу. Карамзин писал: «Митрополит установил особенный ежегодный праздник Богоматери и крестный ход июня 23 в память освобождения России от ига монголов: ибо здесь конец нашему рабству».
До 1918 года икона Владимирской Божьей Матери пребывала в Успенском соборе Московского Кремля, после установления советской власти была передана в Исторический музей, а в 1930 году — в Третьяковскую галерею. В1994 году был возвращен верующим и отреставрирован храм Николая в Толмачах (XVII век), находящийся на территории Третьяковской галереи — и в настоящее время чудотворная икона Владимирской Божией Матери находится в этом храме.
Сказания о Святых
Почитание святых пришло на Русь из Византии в X веке — одновременно с принятием христианства.
Описание жизни святых-жития, переведенные с греческого языка, были самыми читаемыми книгами. Образы святых праведников прочно вошли в народное сознание как идеал нравственной силы и чистоты, справедливости и милосердия.
Наряду с каноническими, церковными житиями на Руси стали складываться народные сказания о святых в традициях устного народного творчества. По словам профессора К.С. Шамбинаго византийские жизнеописания святых «обжились в новой среде, превратились в произведения национальные».
Русские сказания о святых бытовали в форме легенд и в форме так называемых «духовных стихов». Этими сказаниями восхищался Пушкин и писал, что они заключают в себе «много истинной поэзии».
Со времени принятия Русью христианства клику святых было причислено немало русских людей — мучеников, пострадавших за веру в период установления христианства и во время татаро-монгольского ига, праведников, просветителей, религиозно-культурных деятелей. Их жития, будучи письменными памятниками и нередко являясь замечательными произведениями древнерусской литературы, по сути близки к историческим преданиям, в их основе лежат местные легенды (как в житии Алимпия Печерского, сказании о Петре и Февронии Муромских), или живые воспоминания людей, лично знавших святого (как в житиях Сергия Радонежского и Стефана Пермского).
91. ГЕОРГИЙ ПОБЕДОНОСЕЦ
Святой Георгий — один из самых почитаемых святых во всем христианском мире. Но особенной любовью пользовался он на Руси.
Каноническое житие рассказывает, что святой Георгий родился во второй половине III века в малоазийской провинции Римской империи Каппадокии. Будучи знатного рода, он поступил на военную службу, проявил себя храбрым воином и, несмотря на молодость, получил высокий чин военного трибуна. Но однажды на него снизошло просветление, он уверовал во Христа и, приняв христианство, покинул службу, раздал свое имущество бедным и стал проповедовать христианскую веру.
По приказу римского императора Диоклетиана — жестокого гонителя христиан — Георгия арестовали и подвергли мучениям, требуя отречься от Христа. Но Георгий остался непоколебим в своей вере — и был казнен. Христианская церковь причислила его к лику святых.
На Руси наряду с каноническим житием святого Георгия издревле бытовали народные сказания о нем — духовные стихи. Духовные стихи были одним из жанров устного народного творчества, их исполняли странствующие певцы-сказители — «калики перехожие». В духовных стихах святые приобретали черты сказочных героев, а иногда и мифологических персонажей, родственных древним языческим богам, повелителям природных сил.
Официальная церковь строго противопоставляла христианство язычеству, но в народном сознании языческие и христианские представления очень долгое время мирно уживались, создавая единый и величественный образ гармонии мира.
В одном из духовных стихов о святом Георгии он как типичное языческое божество упорядочивает хаос и «устраивает» природу, причем природу именно русскую. Делает он это «по Божьему все велению, по Георгиеву все молению».
Едет он, Георгий храбрый,
Ко той земле светло-Русской,
От востока до запада поезжаючи,
Снятую веру утверждаючи.
Георгий «проглаголует»:
«Ой вы леса, леса темные!
Ой вы леса, леса дремучие!
Зароститеся, леса темные,
По всей земле светло-Русской,
Раскиньтеся, леса дремучие,
По крутым горам по высокиим».
И все совершается по слову святого. Затем святой распределяет «по всей земле светло-Русской» моря и реки, горы и холмы:
По его ли слову Георгиеву,
По его ли, Храброго, молению
Рассыпалися горы высокие
По всей земле светло-Русской,
Становилися холмы широкие
По степям, полям зеленыим, (…)
Протекали моря глубокие
По всей земле светло-Русской,
Пробегали реки широкие
От востока да и до запада.
Некоторые ученые склонны считать, что в этом духовном стихе святой Георгий отождествляется с Ярилой — славянским богом производительных сил природы.
Кроме того, святой Георгий принял на себя функции еще одного языческого бога — Белеса — повелителя лесных зверей и покровителя домашней скотины. Один из церковных праздников, посвященных святому Георгию, приходится на 23 апреля (6 мая). На Руси, по традиции, в этот день первый раз после зимы выгоняли скот на пастбище. Это важное в крестьянской жизни событие сопровождалось магическими обрядами, один из которых заключался в том, что пастух обносил вокруг стада икону святого Георгия, чтобы уберечь скотину от хищных зверей.
По народному поверью, святой Георгий в этот день собирал в лесу вокруг себя волков и медведей и брал с них слово не трогать домашнюю скотину без крайней надобности и без его, Георгия, особого разрешения. Это поверье отразилось в народной поговорке. «Что у волка в зубах — то Егорий дал». (Георгия на Руси часто называли просторечной формой его имени — Егорий.) К Георгию обращались и особым «окликаньем»:
Егорий ты наш Храбрый!
Ты спаси нашу скотинку (.)
От волка от хищного,
От медведя лютого,
От зверя лукавого
Постоянный эпитет святого Георгия в русском фольклоре — Храбрый — связан с его ролью воина-защитника. Особенно важной эта роль стала в период татаро-монгольского нашествия.
Одним из самых распространенных сюжетов духовных стихов о святом Георгии является его борьба с «царем-басурманищем». В этих стихах часто совсем забывается иноземное происхождение святого, и местом его рождения называется город Чернигов.
Внешность Егория «Свет Храброго» описывается в чисто сказочном ключе:
По колени у него ноги в золоте,
По локти руки в чистом серебре,
Волоса на нем, что ковыль-трава,
Во лбу солнце, во тылу месяц
Напал на Русскую землю царь-басурманище Демьянище (иногда его называют Диаклетианище, как слабый отзвук канонического жития святого Георгия), пожег города и села, Божьи церкви на дым пустил, святые иконы коням под копыта побросал, а Егория Свет Храброго в полон взял и стал уговаривать отречься от веры христианской, поверовать в басурманскую. Но Егорий ответил: «Злодей царище Демьянище, Безбожный пес басурманище! Я умру за веру христианскую!» Царь-басурманище разгневался и приказал мучить Егория «муками разноличными». Стали его топорами рубить — топоры поломались, стали пилой пилить — у пилы зубья затупились. Привязали Егорию на шею тяжелый камень и бросили в воду — а он не тонет, против теченья гоголем плывет. Стали Егория в кипящей смоле варить — а он не варится, поверх смолы стоит, поет стихи херувимские. А тут еще огонь под котлом погас, выросла травка зеленая, расцвели цветики лазоревые.
Тогда велел Демьянище посадить Егория в яму глубиной в сорок сажен, закрыть досками дубовыми, забить гвоздями железными, засыпать песками рудо-желтыми. Царь-басурманище песок притаптывает, приговаривает: «Не ходить Егорью по белу свету, Не видать солнца красного, месяца ясного, Не бывать на святой Руси, Не слыхать звона колокольного, Пенья церковного!» Но тут налетели ветры буйные, развеяли пески рудожелтые, поломали гвозди железные, разметали доски дубовые. Сошла с небес сама Богородица и вывела Егория на волю.
Пошел Егорий по святой Руси, пришел в свой родной город и увидел его разоренным, выжженым и обезлюдевшим. Уцелела лишь церковь Божия, а в ней молилась Богу Егорьева матушка.
Егорий испросил у нее благословения на бой с царем-басурманищем, добыл себе богатырского коня и меч — и отправился навстречу врагу.
Увидел его царь Демьянище,
Безбожный пес басурманище,
Выходил он из палаты белокаменной,
Кричит он по-звериному,
Визжит он по-змеиному;
Хотел победить Егория Храброго.
Святой Егорий не устрашился,
На добром коне приуправился,
Вынимает меч-саблю вострую,
Он ссек его злодейскую голову.
На иконах святого Георгия чаще всего изображают в образе всадника на белом коне, поражающего копьем страшного змея.
Именно таким он запечатлен на Московском гербе.
Победа Георгия над змеем-людоедом — самое известное из его чудес.
В русском духовном стихе «Чудо Георгия о змие» сюжет обрастает яркими драматическими подробностями, приобретая характер народной сказки.
В некоем «царстве Рахлинском» царствовал нечестивый царь Агапий и была у него дочь-христианка Алексафия (или Олисава). Неподалеку от царской столицы в пещере на берегу моря поселился свирепый змей и стал требовать себе человеческих жертвоприношений. По жребию отправлялись жители царства Рохлинского «лютому змею на съедение, пещерскому на прожрение».
Однажды жребий выпал самому царю Агапию.
Царь закручинился, а его жена-царица, такая же нечестивая, как и он сам, сказала:
У нас есть с тобой, кем заменитися:
У нас есть с тобой дитя единое,
Одна-единая дочь немилая.
Она верует веру все не нашу -
Богу молится она распятому.
Отдадим мы Алексафию змею лютому».
Царь последовал совету жены; призвал к себе царевну и сказал ей «слова обманные»:
Ты, прекрасная Алексафия Агапиевна,
Ты вставай-ка, Алексафия, с утра ранешенько,
Умывайся, девица, белешенько,
И снаряжайся, Алексафия, хорошохонько:
С утра я тебя буду замуж отдавать
За того, который с тобой в одну веру верует.
Царевна, заподозрив неладное, всю ночь не спала-молилась Спасу Пречистому.
Утром ее посадили в черную повозку, которой правил «детина в платье траурном», отвезли на берег моря и оставили одну возле змеиной пещеры.
Села Алексафия на крутой бережок — и стала ждать неминуемой смерти. Но тут Господь послал ей на выручку святого Егория.
Наезжает Егорий на люта змея,
На люта змея, люта огненна.
Ударил Егорий змея копьем «во прожорище», приговаривая: «Так будь, змея, кротка и смирна!» Змей был побежден. Егорий обвязал вокруг его шеи конец пояса — и Алексафия повела чудовище «на поясе, как коровушку будто доеную».
Егорий сказал царевне:
«Поведи-ка, Алексафия, змея лютого
Во свое во царство Рахлинское,
Скажи батюшке царю Агапию,
Пущай поверует в веру христианскую…»
Агапий исполнил повеление Егория, принял христианство и построил три церкви: одну во имя Богоматери, другую — во имя святой Троицы, третью — во имя святого Георгия. А кроме того пообещал: «Я не раз Егорью в году буду праздновать, Я не раз в году — два раза».
Один из праздников памяти святого Георгия — 26 ноября (9 декабря); считается, что именно в этот день произошло сражение Георгия со змеем, другой — 23 апреля (6 мая), этот праздник на Руси называют Егорий вешний.
Святого Георгия почитали как одного из покровителей русского воинства. В 1769 году был учрежден орден Святого Георгия. Этим орденом награждали только за военные подвиги. В статуте ордена было сказано, что его удостаивается «единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверх сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием».
После Октябрьской революции этот орден был упразднен, а недавно — в 2000 году восстановлен вновь.
92. НИКОЛАИ УГОДНИК
Николай Чудотворец, Угодник Божий, на Руси почитался наравне с Иисусом Христом и Богородицей, превыше всех других святых. В народе даже бытовала легенда, что он должен был стать Богом, да отказался.
По убеждению русского человека, святой Николай был его первым помощником во всех делах и защитником от всех бед. В одной из былин говорится: «Господи Владыко свет помилует, и Пресвятая Мать Богородица заступится, и сохранит да ведь Микола Многомилосливый».
На Руси святой Николай был известен еще до принятия христианства. В летописи упоминается, что полулегендарный киевский князь Аскольд, княживший во второй половине IX века, то есть за сто лет до крещения Руси, был христианином, носил христианское имя Николай, и над его могилой в Киеве была поставлена церковь, посвященная святому Николаю.
Каноническое житие сообщает, что святой Николай жил в IV веке, был архиепископом города Миры в Ликии — малоазийской провинции Римской империи и принадлежал к числу святителей — церковных деятелей первых веков христианства.
Во время гонений на христиан, предпринятых римским императором Диоклетианом, святой Николай вместе со своими единоверцами был заключен в тюрьму и пробыл там долгое время, «перенося тяжкие страдания, претерпевая голод и жажду и тюремную тесноту. Своих соузников от питал словом Божьим и напоял сладкими водами благочестия, (…) убеждал быть твердыми в исповедении Христа и усердно страдать за истину».
Когда на римском престоле язычника-Диоклетиана сменил христианин Константин Великий, Николай вышел на свободу и продолжил свою церковную деятельность.
Святой Николай обладал способностью творить чудеса. В житии рассказывается о том, как он словом успокаивал морские бури и спасал тонущие корабли, поэтому его почитали как покровителя всех плавающих и путешествующих. Неоднократно он являлся во сне сильным мира сего, чтобы восстановить справедливость и спасти невинно осужденных. Существует рассказ о том, как он оживил трех юношей, убитых разбойниками.
Но часто помощь святого Николая не носила чудесного характера, а была обычным человеческим милосердием. Однажды он узнал, что некий горожанин до того обнищал, что решил продать в дом терпимости трех своих дочерей. Святой Николай ночью тайком забросил ему в окошко три узелка с золотом. Горожанин поправил свои дела — и все три девушки благополучно вышли замуж. (С этим эпизодом связан существующий до сих пор в Западной Европе обычай тайно подбрасывать детям на Рождество чулок с подарками «от Санта Клауса» — святого Николая.) На Руси образ святого Николая — печальника о людских бедах полностью заслонил образ Николая — церковного иерарха. В народном сознании Николай превратился в крестьянского — «мужицкого» — святого, мудрого и справедливого, понимающего повседневные человеческие нужды, всегда готового помочь.
Николай Угодник — Никола Милостивый — стал героем множества русских народных легенд, причем в них Николай зачастую противопоставляется другим святым, гордым и недоступным.
Однажды шли по земле святой Касьян и Никола Угодник — и увидели мужика, пытавшегося вытащить увязнувший в грязи воз. Касьян прошел мимо — не захотел марать райского платья, а Никола помог мужику. Когда узнал об этом Господь Бог, то положил Николе два праздника в году, весной и осенью, а Касьяну — лишь один в четыре года, 29 февраля. В другой легенде рассказывается, как Никола шел по земле уже с самим Господом Богом. Повстречали они голодного волка, и Бог разрешил ему съесть пегую корову, принадлежавшую бедной вдове. Как услышал это Никола, забежал вперед волка — и перекрасил пегую корову болотным илом в черный цвет. Волк не узнал ее — и корова осталась жива.
Народный образ святого Николая восходит к языческим верованиям и имеет очевидную связь с древнеславянским богом Белесом. В языческую эпоху Белес был народным, крестьянским богом и противопоставлялся богу-громовержцу Перуну-покровителю княжеской, военной власти. С принятием христианства функции Перуна перешли на святого Илью Пророка и, отчасти, на святого Георгия. Поэтому в легендах очень распространен сюжет о конфликте Николы с Ильей или Егорием, из которого Никола выходит победителем, решив его мирным путем.
Захотели раз Никола и святой Егорий помочь мужику вспахать поле. Никола впрягся в соху вместо коня, а Егорий стал пахать. Вспахали, поблагодарил их мужик. Никола спрашивает. «Скажи, мужичок, кто важней: тот, кто в сохе стоял, или тот, кто за соху держался?» Мужик подумал и ответил: «Конь важней. Без коня пахать не будешь, а с конем и баба вспашет». Разобиделся Егорий, что мужик его с бабой сравнил, призвал к себе на помощь Илью Пророка — и стали они вместе тому мужику всякие козни чинить: то нашлет Илья на мужиково поле бурю-грозу, то сделает Егорий пшеницу неумолотной. Но Никола всякий раз от мужика беду отводил и, наконец, посоветовал: «Поди в воскресенье в церковь, купи две свечки, одну за грош, другую за пятак. Ту, что за грош, вымарай сажей, а ту, что за пятак, не марай. Стань лицом к образу Егория и скажи: «Святой Егорий, вот тебе свечка чистая за пятак, а грошевую да замаранную поставлю Николе-обманщику». Тогда он от тебя отвяжется». Мужик послушался совета — и впредь жил спокойно.
Никола в народных легендах всегда был милосерден, и даже грешников не карал, а вразумлял.
Однажды вор обокрал крестьянский дом, да едва не попался: заметили его, послали погоню — вот-вот настигнут. Взмолился вор святому Николаю: «Батюшка, отец Николай, сокрой меня — я тебе гривенную свечку поставлю!» Вдруг, откуда ни возьмись, появился перед ним старичок — и указал канаву, где можно спрятаться. Да только в той канаве валялась дохлая лошадь и сильно смердела. Но, делать нечего, залез вор в канаву, затаился. Погоня его не заметила, мимо пробежала. Вылез вор из канавы, стал благодарить старичка, а тот спрашивает: «Каково было тебе в канаве лежать?» Вор отвечает: «Душно, дедушка. Едва не задохся». Тогда старичок (а это был, конечно, сам Никола) говорит: «Вот и святому Николаю было бы также душно от твоей свечки!» Сказал — и скрылся из глаз.
В описании внешности Николы в народных легендах обычно подчеркиваются его простонародные черты: «сивой, сивой древний старичок». Нередко такие же черты видны и в его иконописных изображениях. В руководстве для иконописцев о святом Николае говорится так: «борода невелика, взлыс, плешив, на плеши мало кудрецов».
Многие иконы с изображением святого Николая на Руси почитались чудотворными. Наиболее древняя из них — так называемый «Никола Мокрый», находящаяся в храме Святой Софии в Киеве. Чудо, связанное с этой иконой, произошло в XI веке.
Жили в Киеве благочестивые муж с женой, и был у них единственный сын, в то время еще младенец. Однажды они всей семьей отправились в Вышгород, чтобы поклониться мощам святых Бориса и Глеба. Ехали они по Днепру на лодке, и вот, мать задремала, а младенец упал в воду — и утонул. Родители в горести стали; упрекать святого Николая, которого считали своим покровителем: «Для того ли имели мы великую веру к святыне твоей, чтобы ты не сохранил единственного нашего сына?» Но вскоре они одумались и, решив, что Бог наказал их за грехи, перестали роптать, смиренно попросили прощения у святого Николая и вернулись домой в Киев. Николай пожалел несчастных родителей — и совершил чудо. На другой день утонувший младенец, живой и невредимый, оказался в храме святой Софии перед образом святого Николая. С младенца текла вода, поэтому образ был назван «Мокрым».
Одна из самых почитаемых чудотворных икон святого Николая-образ Николы Зарайского.
Первоначально эта икона находилась в греческих владениях, в церкви апостола Иакова в городе Корсуни. Однажды причетнику этой церкви Евстафию явился во сне святой Николай и велел ему, взяв образ, идти с ним на Русь, в Рязанские земли.
Затем святой явился во сне сыну рязанского князя Федору Георгиевичу и сказал: «Иди, княже, встречать мой чудотворный образ Корсунский». В том же сновидении Николай предсказал молодому князю, что он сам, его будущая жена и еще не рожденный сын после смерти обретут «неувядаемые венцы в царствии небесном».
Князь Федор торжественно вышел навстречу Евстафию, принял от него чудотворный образ и поставил в храме своего города, который в то время назывался Красным.
Это произошло в 1225 году. А двенадцать лет спустя на Русь напали полчища Батыя. Рязань была разорена, и рязанский князь Георгий Игоревич вынужден послать своего сына Федора с данью к Батыю. Батый, узнав, что Федор недавно женился и что жена его Евпраксия славится своей красотой, потребовал, чтобы молодую княгиню доставили к нему.
Федор дерзко ответил, что у христиан не в обычае показывать своих жен нечестивым язычникам. Разгневанный Батый приказал убить князя Федора, а его тело бросить на растерзание зверям и хищным птицам.
Евпраксия, узнав о смерти мужа, вместе с новорожденным сыном бросилась с высокой башни — и разбилась (в то время говорили «заразилась») насмерть.
С тех пор город Красный стал называться Зарайском.
Княгиня и ее сын, а позже и князь Федор, останки которого перенесли в город, были похоронены при храме, где находился чудотворный образ Николы Корсунского, получивший теперь название Зарайского.
Ко времени татарского нашествия относится появление еще одного чудотворного образа святого Николая — Николы Можайского.
Враги осадили город Можайск, и защитники его уже теряли последние силы. Но вдруг в воздухе над собором появился святой Николай, державший в одной руке меч, а в другой — изображение храма, обнесенного крепостной стеной. Татары, устрашенные этим видением, сняли осаду — и бежали.
По живому впечатлению, можайские иконописцы создали образ Николая, представив его таким, каким он явился в видении: с мечом и изображением храма.
Прославленный чудотворный образ Николая — Никола Угрешский также связан с борьбой против татар.
Дмитрий Донской, отправляясь на Куликовскую битву, остановился со своим войском на ночлег верстах в пятнадцати от Москвы. И там явился князю образ святого Николая. Образ парил в воздухе над высокой сосной, и его окружали сверкающие звезды. Князь и воины пали на колени и вознесли молитву. Тогда образ сошел с высоты и лег на руки князю. Дмитрий Донской сказал, что дивное это явление «угреша» (то есть согрело) его душу. Образ получил название Угрешского.
Позднее князь на том месте основал Николо-Угрешский монастырь.
Помощник в крестьянском труде, защитник от врагов, покровитель во время путешествий, святой Николай постоянно присутствовал в жизни русского человека. В старинном духовном стихе поется:
Славный во чудесах,
Велик на небесах,
Николае пречудный.
Избавляй от скорбей
И от всех напастей.
Сиротам и вдовам
Богатство удовляй,
Николае пречудный. (…)
Сохрани от рати,
Пленных всех возврати. (…)
Тебе воспеваем
И смиренным сердцем
До тебя взываем,
Николае пречудный.
93. СВЯТОЙ АЛИМПИЙ ИКОНОПИСЕЦ
В давние времена, когда древний город Киев только начал украшаться храмами и монастырями, в княжение великого князя Всеволода Ярославича в Киево-Печерской Лавре была заложена церковь Успения Пресвятой Богородицы.
Сам Господь указал огненным столбом место, где должна быть построена церковь, а в далекой царьградской земле Богородица явилась четверым тамошним живописцам и велела им идти на Русь, чтобы расписать ту церковь святыми образами.
Царьградские живописцы пустились в дальний, трудный путь и, достигнув Киева, принялись за работу.
В помощники им был дан киевский отрок Алимпий, который сызмала обучался живописному мастерству и был уже довольно искусен.
И вот, когда царьградские мастера расписывали алтарь, а отрок Алимпий им помогал, произошло чудо. Образ Богородицы засиял вдруг светлее солнца, и от него отлетел белый голубь. Стал тот голубь летать по всей церкви, подлетая к образу каждого святого, подлетел к образу Спаса — и исчез. Поняли живописцы, что был это не простой голубь, а Дух Святой, и что Господь благословил их труд.
Прошло несколько лет. Алимпий стал известным иконописцем и принял пострижение в Киево-Печерской Лавре. Он работал не покладая рук, и труд был для него радостью, а иконы, написанные им, сияли небывалой святостью и красотой.
Алимпий писал иконы и для монастырей, и для храмов, и для мирян, а когда не было у него работы, то разыскивал по церквам старые, обветшавшие иконы и поновлял их или переписывал заново.
За свою работу Алимпий или вовсе ничего не брал, или брал самую малость. Полученные деньги он всегда делил на три части: одну раздавал нищим, на другую покупал то, что было нужно ему для иконного писания, и только третью оставлял себе.
Слава об искусстве Алимпия и его святой жизни разнеслась по всей Русской земле.
Однажды пришел к Алимпию человек, которого Господь наказал за грехи жестокой болезнью, так, что все его тело покрылось язвами и струпьями. Горько плача, покаялся он перед Алимпием в своих грехах. Алимпий взял краску, которой писал образа, и замазал ею язвы на теле грешника. Потом велел ему омыться водой, которой умываются священники, и тут же зажили язвы, отпали струпья, и стал тот человек здоров.
Прошли годы. Когда Алимпий был уже старцем, один киевлянин заказал ему икону Богоматери и просил непременно закончить ее к празднику Успения, потому что хотел он в тот день поставить новую икону в церкви.
Алимпий пообещал, но случилось так, что он расхворался и никак не мог приняться за работу.
Накануне праздника заказчик пришел за своей иконой и, увидев, что она еще не начата, стал пенять святому: «Зачем же не сказал ты мне о своей немощи? Я бы дал писать икону другому, а теперь праздник не будет для меня светел и радостен».
Алимпий смиренно ответил: «Сын мой! Разве я по лености не исполнил того, что должен? Бог поможет мне совершить мою работу».
Заказчик ушел.
А поздним вечером в келье Алимпия появился незнакомой юноша. Он молча поклонился святому, взял краски, установил доску и стал писать икону.
Алимпий подумал, что рассерженный заказчик прислал другого живописца. Юноша работал искусано и споро: растирал краски на камне, выкладывал фон золотом. Через три часа икона была окончена. Юноша положил кисти и спросил Алимпия: «Отче! Ненужно ли еще что-нибудь сделать? Не ошибся ли я в чем?» Алимпий сказал: «Ты хорошо поработал. Господь помог тебе так искусно написать икону».
Тут юноша осветился неземным светом и стал невидим. И Алимпий понял, что это был ангел Господень.
Заказчик же провел ночь без сна, печалясь о том, что не будет в церкви к празднику новой иконы. Утром пошел он помолиться и едва переступил церковный порог, как неведомо откуда появилась в церкви икона Богоматери, окруженная сиянием.
Народ дивился такому чуду и поклонялся иконе в веселии душевном.
Киевлянин поведал игумну, что заказал эту икону Алимпию, но еще вчера она не была даже начата.
После службы все, бывшие в церкви, пошли к Алимпию. Святой лежал на смертном одре, и близок был его последний час.
Игумен спросил его: «Отец мой! Как была написана та икона?» Святой Алимпий ответил: «Ангел Господень написал ее. И вот теперь он стоит возле меня и хочет взять меня с собою».
С этими словами он испустил дух и вознесся ко Господу. Произошло это в 1114 году.
Иконы, написанные Алимпием, были во многих церквах. И не раз случалось так, что церковь сгорала от пожара, или во время войны бывала разорена врагами, но иконы, написанные Алимпием, оставались невредимы.
Одна икона его работы — Царь Царем — до сих пор хранится в Успенском соборе Московского Кремля. Иногда святому Алимпию приписывается икона Богородицы, известная под названием Оранта Ярославская, находящаяся сейчас в Третьяковской галерее.
Рассказ о святом Алимпий входит в «Киево-Печерский патерик», — составленный в 20-х годах XIII века, — сборник жизнеописаний наиболее прославленных иноков Киево-Печерского монастыря, он был написан монахом того же монастыря Поликарпом на основе устных преданий.
94. СКАЗАНИЕ О ПЕТРЕ И ФЕВРОНИИ
Муромский князь Петр и его жена Феврония жили, как сообщает летопись, в начале XIII века. Они оставили по себе настолько добрую память, что после смерти их стали почитать как святых. Сначала — только в Муромских землях, а позже — по всей Руси.
К лику общерусских святых Петр и Феврония были причислены в середине XVI века. Тогда же известный церковный писатель Ермолай-Еразм на основе сказаний, бытовавших в народе, написал «Повесть о Петре и Февронии». Заканчивая повествование, Ермолай-Еразм говорит: «Написал о том, что слышал, не ведая, может быть, и другие о том написали, знающие более меня».
Хотя «Повесть о Петре и Февронии» имеет подзаголовок «житие», она очень отличается от традиционных произведений житийной литературы и напоминает — и по сюжету, и по образному строю — народную сказку. Поэтому митрополит Макарий, крупный церковный и культурный деятель XVI века, составивший Великие Четьи Минеи — собрание житий святых, не включил в них житие муромских святых, а в «Словаре святых, прославленных в Российской церкви», изданном в 1862 году, говорится: «Подробности жития благоверного князя Петра и супруги его неизвестны».
Признавая существование святых Петра и Февронии, церковь отрицала достоверность сказания о них. Но в народе оно было очень популярно, фольклористы записывали его варианты от народных сказителей вплоть до середины XX века.
В сказании говорится, что у князя Петра был старший брат Павел, который княжил в Муроме и имел красавицу-жену.
По дьявольскому наущению повадился летать к молодой княгине крылатый змей и принуждать ее к блуду. Змей был хитер: княгине он являлся в своем истинном обличье, но когда его мог увидеть кто-нибудь другой, принимал облик князя Павла.
Рассказала княгиня о своей беде мужу. Опечалился князь Павел, стал думать, как избавить жену от напасти, как извести проклятого змея. Нелегко было это сделать: ведь в змее был заключен сам нечистый дух. Долго думал князь, да так ничего и не придумал.
Тогда сказал он княгине: «Выведай у змея, какой смертью суждено ему умереть. Если я буду об этом знать, то смогу избавить тебя и от его дыхания, и от шипения, и от прочей мерзости, о которой и говорить-то смрадно».
Княгиня послушалась мужнина совета. Когда прилетел к ней змей, оплела его льстивыми речами и как бы невзначай сказала: «Все-то тебе ведомо! Верно, знаешь ты и о том, какова будет твоя кончина и от чего она приключится?» Змей, великий обманщик, на сей раз сам обманулся и открыл княгине свою тайну: «Будет мне смерть от Петрова плеча, от Агрикова меча».
Крепко запомнила княгиня змеевы слова и пересказала их мужу.
Князь подумал: «Не о брате ли моем Петре говорил змей?» Позвал он брата к себе и поведал ему о своей догадке. Молодой князь Петр был храбр и не усомнился, что именно ему суждено одолеть змея.
Но прежде надо было раздобыть Агриков меч.
Знал князь Петр, что жил некогда на свете Агрик-богатырь, владевший чудесным мечом, но не ведал, где этот меч теперь.
Пошел князь Петр в дальнюю, загородную, церковь, которую особенно любил, и стал там в уединении молиться.
Вдруг явился перед ним ангел в образе отрока и сказал: «Князь, я укажу тебе, где скрыт Агриков меч. Иди вслед за мной».
Привел отрок князя Петра в алтарь этой церкви и показал, что в алтарной стене между камнями есть широкая щель. А в глубине ее лежит меч.
Взял Петр чудесный меч, пошел в дом своего брата и стал ждать дня, когда прилетит змей.
Однажды беседовал князь Петр с братом в его покоях, а потом пошел поклониться княгине. Заходит в княгинин терем и видит: сидит рядом с княгиней князь Павел. Подумал Петр: «Как же успел брат придти сюда раньше меня?» Вернулся он в покои брата — а брат там. Понял Петр, что видел у княгини змея. Сказал Петр князю Павлу: «Никуда отсюда не выходи, а я пойду биться со змеем, и с Божьей помощью одолею его!» Взял он Агриков меч и снова пошел к княгине. Так опять увидел он Павла, но зная, что это не он, а змей, поразил его мечом.
В тот же миг принял змей свое истинное обличье, затрепетал в предсмертных судорогах — и издох, окропив князя Петра своей кровью.
От поганой змеиной крови покрылось тело молодого князя язвами и струпьями, тяжко занедужил князь Петр. Стали лечить его лекари и знахари, но ни один не смог исцелить.
Прослышал князь Петр, что есть искусные лекари в соседней Рязанской земле, и приказал отвезти себя туда.
Вот прибыл недужный князь в Рязанскую землю и послал своих дружинников искать лекарей.
Один молодой дружинник завернул в деревню под названием Ласково. Поднялся на крыльцо крайнего дома, вошел в сени — никого там не встретил. Зашел княжеский дружинник в избу и видит: сидит за ткацким станом девица, ткет полотно, а на полу перед ней заяц пляшет, ее забавляючи.
Увидела девица княжьего дружинника и, смутившись, сказала: «Беда, когда двор без ушей, адом без очей!» Подивился дружинник непонятным речам и сказал: «Выслушал я тебя, девушка, а ни слова не понял».
Усмехнулась девица: «Чего ж тут не понять? Уши двора — собака. Услыхала бы она тебя и залаяла. Очи дому — ребенок. Увидел бы он из окошка, что ты идешь, и мне бы сказал. А так застал ты меня за работой да в будничном платье».
Дружинник спросил девицу, где ее домашние.
Девица ответила: «Отец вместе с матерью ушли взаймы плакать, а брат в лесу под ноги глядит да смерть свою видит».
Того пуще удивился дружинник, а девушка пояснила: «Отец с матерью ушли на похороны, по покойнику плакать. А когда за ними смерть придет, то другие станут оплакивать их. Стало быть, сейчас они плачут взаймы. Брат добывает мед диких пчел из дупел на высоких деревьях, он сейчас в лесу взобрался на дерево и вниз поглядывает, как бы не упасть. А если упадет туда, куда смотрит, то приключится ему верная смерть».
Сказал княжий дружинник: «Вижу я, что премудрая ты девица. А как твое имя?» Ответила девица: «Имя мое Феврония».
Рассказал княжий дружинник Февронии, что прибыл в Рязанские земли недужный князь Петр, надеясь на исцеление, и спросил, не знает ли она, где найти искусного лекаря.
Феврония ответила: «Вели привезти твоего князя сюда. Если он смиренен и мягкосердечен, я исцелю его».
Привезли князя Петра к мудрой деве.
Сказал ей Петр: «Если ты и вправду исцелишь меня, то я награжу тебя великим богатством».
На это Феврония ответила: «Богатства мне не надобно. А лучше пообещай, князь, что, если я тебя исцелю, ты возьмешь меня в жены» Петр подумал про себя: «Не бывало такого, чтобы князь женился на дочери простого мужика!» Но Февронии сказал: «Обещаю исполнить все, что ты хочешь».
Феврония зачерпнула в малую посудину хлебной закваски, подула на нее и велела княжьим слугам: «Истопите для князя баню, и пусть помажет он этим зельем все свои язвы и струпья, все, кроме единого».
Слуги стали топить баню. А князь решил испытать мудрость Февронии. Послал он к ней своего слугу с пучком льна и велел передать, что хочет-де князь, чтобы, пока он моется в бане, девица из того льна соткала полотно и сшила для него рубаху, порты и полотенце.
Выслушала Феврония княжьего слугу, взяла лен, а в обмен дала березовую щепку и сказала: «Пока я буду лен расчесывать, пусть твой князь сделает из этой щепки ткацкий стан, чтобы было мне на чем ткать полотно».
Слуга передал князю ответ Февронии, и князь подумал: «Воистину, мудра эта девица!» Вот пошел князь париться в баню. Смазал свои язвы и струпья хлебной закваской, что дала Феврония, и тут же стал здоров.
Тело его опять было чисто и гладко, как прежде; остался лишь один струп, который он не стал мазать, как велела мудрая дева.
Но князь, исцелившись, не исполнил своего обещания, не захотел взять незнатную девицу в жены. Он вернулся к себе в Муром, а Февронии, вместо сватов, послал богатые подарки.
Однако Феврония подарков не приняла.
Недолго радовался князь своему исцелению: вскоре от того струпа, что остался на теле, пошли во множестве другие язвы — и расхворался князь пуще прежнего.
Со стыдом вернулся Петр к Февронии и стал просить еще раз исцелить его, твердо пообещав взять мудрую деву в жены. Феврония, не держа на князя зла, снова приготовила зелье, и князь исцелился.
Петр тут же обвенчался с Февронией, и они отправились в Муром.
Спустя недолгое время старший брат Петра Павел скончался, и Петр унаследовал княжий престол.
Но неспокойным было его княжение. Муромские бояре невзлюбили молодую княгиню из-за ее низкого рода — и задумали разлучить ее с мужем. Стали они наговаривать Петру на Февронию.
Вот говорят бояре князю: «Государь, твоя княгиня не умеет себя за столом держать: прежде, чем встать из-за стола, собирает хлебные крошки в горсть, будто голодная».
Решил князь проверить, правда ли это. Повелел Февронии обедать с ним за одним столом. Отобедали они, и Феврония, как привыкла в деревне, смахнула крошки со стола себе в горсть. Взял князь ее за руку, разжал пальцы и увидел, что на ладони у Февронии — благовонный ладан.
В другой раз пришли к Петру злокозненные бояре и сказали: «Князь! Всемы хотим верно тебе служить, но не хотим, чтобы наши жены служили твоей низкородной княгине. Если ты желаешь быть нашим господином, то избери себе другую жену, а Февронию награди богатством — и пусть идет она, куда хочет».
Князь Петр говорит боярам: «Скажите об этом Февронии — и послушайте, что она ответит».
Пошли бояре к княгине и сказали: «Госпожа! Не хотят наши жены быть у тебя в подчинении. Возьми себе богатства и иди, куда хочешь!» Ответила Феврония: «Я исполню ваше желание, если дозволите мне взять с собой то, что мне всего дороже».
Бояре не стали перечить, с охотою согласились: «Бери все, что тебе угодно».
И сказала Феврония: «Не нужно мне ничего, кроме моего любимого супруга князя Петра».
Тут бояре подумали, что ежели Петр откажется от княжеского престола, то они изберут другого князя по своему желанию, и говорят Февронии: «Если Петр пожелает уйти с тобой, то пусть уходит».
Когда князь Петр узнал, что надобно ему выбрать между княжеством и женой, то рассудил, что лучше лишиться земной власти, чем пренебречь Божьей заповедью, ибо в Писании сказано, что если кто отошлет от себя безвинную жену и женится на другой, то сотворит он прелюбодеяние.
Петр снарядил корабль, взял с собой верных слуг и вместе с Февронией покинул Муром.
Целый день плыли они по реке Оке, вечером причалили к берегу и расположились на ночлег. Тут князь Петр задумался о том, что же будет с ними дальше. Феврония, угадав его невеселые мысли, сказала: «Не кручинься, князь! Бог нас не оставит».
Меж тем в Муроме бояре между собой перессорились: каждый хотел быть князем. Началась между ними драка, потом схватились за мечи, многих порубили, а те, кто остались в живых, решили просить Петра вернуться на отчий престол. Выбрали они челобитчиков и послали их вслед за Петром.
Вот предстали челобитчики перед князем, низко ему поклонились и сказали: «Вернись, князь! Молим мы тебя и твою княгиню не гневаться и не оставлять нас сиротами».
Возвратились князь Петр и Феврония в Муром и стали жить там в благочестии, соблюдая все Божьи заповеди. Правили они своей вотчиной не яростью, а кротостью, странников принимали, голодных насыщали, нагих одевали, и никто не терпел от них притеснения.
Так прошли многие годы. Петр и Феврония состарились и молили Бога, чтобы дал Он им умереть в один день. Велели они сделать двойную гробницу и завещали похоронить в ней себя вместе.
Когда почувствовали они, что недолго осталось им жить на этом свете, то приняли иноческий чин в разных обителях. Петр был назван в иночестве Давидом, а Феврония — Евфросиньей.
Однажды сидела Феврония в своей обители и вышивала покров для храма. Тут пришло ей послание от Петра: «О, сестра Евфросинья! Хочет душа моя отойти от тела, и жду я только тебя, чтобы умереть нам вместе».
Ответила Феврония: «Подожди, господин. Дай дошить мне покров для церкви святой». Оставалось ей вышить на покрове лишь ризу одного святого.
Но снова принесли посланье от Петра: «Я умираю, и не могу ждать».
Тогда Феврония воткнула иголку в покров, обернув ее ниткой, которой шила.
Послала она к Петру сказать, что готова к смерти.
Помолившись, в один час предали Петр и Феврония свои души в руки Божьи.
Неразумные люди решили пренебречь их завещанием и похоронить порознь, рассудив, что в монашеском чине не подобает лежать им вместе.
Сделали для них два гроба и поставили на ночь в соборной церкви. Но утром нашли эти гробы пустыми, а тела Петра и Февронии — в двойной гробнице, которую приготовили они для себя сами.
В той гробнице похоронили их вместе возле церкви Рождества Богородицы в Муроме.
В1565 году по распоряжению Ивана Грозного над захоронением Петра и Февронии была построена новая каменная церковь.
95. СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ
Выдающийся русский историк В.О. Ключевский в 1892 году в речи, произнесенной на собрании Московской Духовной Академии, посвященном пятисотлетию со дня рождения Преподобного Сергия Радонежского, отметил, что личность Сергия со временем превратилась «в народную идею, а самое дело его из исторического факта стало практической заповедью, заветом, тем, что мы привыкли называть идеалом».
Первое описание жизни Сергия Радонежского — его житие — было составлено в 1418 году, через двадцать шесть лет после смерти святого, известным древнерусским писателем Епифанием Премудрым — учеником Сергия, знавшим его в последние годы жизни. Чтобы составить житие как можно более полно, Епифаний долгое время собирал материалы. Он указывает источники, которыми пользовался: «Что-то я от старцев слышал, что-то своими очами видел, что-то от самого слышал, что-то узнал от тех, кто немалое время был его учеником (…) что-то слышал от его старшего брата Стефана». Таким образом, «Житие Сергия Радонежского» Епифания Премудрого в значительной степени является документальным повествованием.
Кроме «Жития», составленного Епифанием, сведения о Сергии содержатся в различных исторических документах. Они дополняют образ святого, показывая его не только как религиозного деятеля, но и как гражданина и патриота.
Время, на которое приходится жизнь и деятельность Сергия Радонежского — XIV век. Русские земли находились тогда под татаро-монгольским игом, и духовный, религиозный подвиг становился подвигом патриотическим. Н.М. Карамзин писал: «Если мы в два столетия, ознаменованные духом рабства, еще не лишились всей нравственности, любви к добродетели, к отечеству, то прославим действие Веры, она удержала нас на степени людей и граждан, не дала окаменеть сердцам, ни умолкнуть совести».
XIII веке на Руси появляется новый вид религиозного подвижничества — пустынножительство, уход от мира в «пустыню», уединенное, удаленное от людских поселений место. По словам русского религиозного мыслителя начала XX века Г.П. Федотова, «главою и учителем нового пустынножительного иночества был, бесспорно, Преподобный Сергий, величайший из святых Древней Руси».
Сергий Радонежский родился около 1315 года. До того как стать монахом, он носил имя Варфоломей.
Его родители, Кирилл и Мария, были, как говорится в житии, «всяческими добродетелями украшены». Отец Варфоломея — богатый ростовский боярин — после того как Ростов был присоединен к Московскому княжеству и ростовские жители обложены данью, разорился — «оскудел» — и, покинув Ростов, вместе с семьей поселился в селе Радонеже, в 60 верстах от Москвы.
Кроме Варфоломея, у Кирилла и Марии было еще два сына — старший Стефан и младший Петр. Всех троих родители учили грамоте. Но если Стефану и Петру грамота давалась легко, то Варфоломей, несмотря на все свое прилежание, никак не мог ее одолеть. Родители и учитель бранили его, братья над ним насмехались, а сам он очень горевал и часто со слезами просил Бога: «Господи! Дай же мне грамоту эту, научи и вразуми меня!» Однажды отец послал Варфоломея искать убежавших жеребят. На лугу, возле старого дуба, Варфоломей увидел старца в монашеской одежде, погруженного в усердную молитвы. Отрок подождал, пока старец закончит молитву, и смиренно ему поклонился.
Старец ласково с ним заговорил, стал расспрашивать о его жизни, и Варфоломей поведал ему о своей беде: «Скорбит душа моя о том, что учусь я грамоте, да никак не могу выучиться, — и попросил: — Помолись за меня, святой отец, Богу, чтобы научился я грамоте».
Старец возвел глаза к небу и сотворил молитву. Потом достал из рукава кусок пшеничного хлеба и велел Варфоломею его съесть. Хлеб показался отроку сладким, как мед, а старец сказал: «От сего дня дарует тебе Господь способность к грамоте лучшую, чем у сверстников твоих».
И все случилось по слову старца. Отрок Варфоломей, научившись не от человека, а получив знание как божественный дар, постиг разом всю книжную премудрость.
Прошло несколько лет. Братья Варфоломея женились и обзавелись собственным хозяйством, а сам он, возмужав, хотел уйти в монастырь.
Но родители сказали Варфоломею: «Чадо! Мы сейчас в старости, скудости и болезни, и некому заботиться о нас. Братья твои оженились и пекутся о том, чтобы угодить женам. Ты же хочешь угодить Богу. Благую долю ты избрал, и она не отнимется у тебя. Только подожди, послужи нам немного, а когда проводишь нас до гроба, тогда желание свое исполнишь».
Варфоломей согласился отложить исполнение своего намерения и заботился о родителях до последнего их дня, а они «сына своего блаженного юношу Варфоломея по вся дни многими благословении благословяху и до последнего издыхания». Когда же отец с матерью умерли, Варфоломей со слезами похоронил их в монастыре ближнего села Хотькова. Он отказался от своей доли отцовского наследства, ушел от мира и посвятил себя служению Богу.
Старший брат Варфоломея Стефан, овдовев, тоже собирался стать монахом. Варфоломей убедил его идти не в многолюдный монастырь, а в пустыню.
Братья покинули село и отправились в лесную чащу. Там нашли они место, которое им полюбилось, построили себе хижину, сложили деревянную церковь во имя святой Троицы и стали жить в полном уединении.
Не было вблизи их обители человеческого жилья, не пролегала мимо проезжая дорога, никто не навещал их и не приносил пищи. Дни их проходили в трудах и молитве.
Стефану такое суровое житье показалось слишком тяжелым, и он, покинув брата, ушел из пустыни в московский Богоявленский монастырь.
Варфоломей остался один. Епифаний Премудрый восклицает: «Невозможно рассказать, какого труда духовного, каких забот стоило ему начало всего, когда жил он один в лесу пустынном!» Иногда Варфоломея одолевали сомнения в правильности выбранного пути. Тогда перед ним являлись бесы и спрашивали: «Что ты ищешь в этой пустыне? Что хочешь обрести на этом месте? Что хорошего, если звери нападут на тебя и растерзают, или ты умрешь какой-нибудь другой безвременной, насильственной смертью?» Варфоломей молился Богу, и Бог укреплял его дух, а искусители исчезали.
Наконец, он убедился, что подвиг пустынножительства ему по силам, и принял монашеский постриг под именем Сергия. Было ему в то время двадцать три года.
Долгое время жил Сергий совсем один. Его окружали лишь дикие звери, но они не трогали святого. Один медведь повадился ходить к его жилищу каждый день, и Сергий из своих рук кормил его хлебом.
Постепенно молва о подвижничестве Сергия распространилась по окрестностям, и к нему стали приходить люди, желающие совершить такой же подвиг, и просили: «Отче, прими нас. Хотим с тобой на этом месте жить и души свои спасти».
Сергий не отказывал никому — ни старому, ни юному, ни богатому, ни нищему; всех принимал и при этом говорил: «Я вас с радостью приму, но если и впрямь хотите здесь жить и служить Богу, то приготовьтесь трудиться, терпеть всякую нужду и недостатки, жить в бескорыстии и бдении».
Так, со временем, в пустыне образовался монастырь, известный впоследствии как Троице-Сергиева Лавра, и братия стала уговаривать Сергия быть игуменом. Сергий не хотел никакой земной власти и долго отказывался, но его упрашивали так усердно, что в конце концов он был вынужден согласиться.
Однако, став игуменом, Сергий по-прежнему жил в бедности, смирении и трудился наравне с простыми монахами.
Однажды в обитель явился некий крестьянин. Он пришел издалека, нарочно, чтобы увидеть святого Сергия, о котором много слышал. Пришедший спросил у монахов, где найти игумена, и те указали ему на Сергия. Сергий в то время работал в огороде. Увидев святого в бедной залатанной одежде, копающего огородные грядки, крестьянин решил, что монахи посмеялись над ним, и стал им пенять: «Я пришел посмотреть на пророка, а вы мне бедняка показали. Я надеялся увидеть святого Сергия в чести, в славе и величии. На том, кого вы указали, ничего не вижу, ни чести, ни величия, ни одежд многоцветных, ни слуг поспешных, служащих ему и честь воздающих, но все худостно, все нищетно, все сиротинско».
Монахи рассердились и хотели прогнать крестьянина как невежду и нечестивца, но Сергий, окончив к тому времени свою работу и узнав, в чем дело, сказал: «Братие, не делайте этого, ибо не к вам, а ко мне он пришел».
Святой не стал убеждать крестьянина, что перед ним — Сергий, а низко ему поклонился и пригласил откушать вместе с братией. Крестьянин сидел за столом печальный и говорил себе: «Потрудился я прийти сюда, чтобы увидеть Сергия, но не получил желаемого».
Тут приехал посетить обитель некий князь, со свитой, воинами и слугами. Князь до земли поклонился Сергию, а тот благословил его и усадил рядом с собой.
Тогда понял крестьянин свою ошибку и устыдился. Дождавшись отъезда князя, он смиренно сказал Сергию: «Отче! Прости меня и помоги моему неверию». Сергий простил его, утешил душеспасительной беседой и, благословив, отпустил.
Наступил 1380 год-год Куликовской битвы. Великий князь Дмитрий Иванович, прозванный впоследствии Донским, отправился в обитель к Сергию, чтобы испросить у него благословения на бой с ханом Мамаем.
Сергий сказал князю: «С Божьей помощью ты победишь и вернешься в свое отечество невредимым и с великими почестями!» В это время, среди братии, жили в Троице два монаха — Пересвет и Ослябя, до пострижения — бояре и славные воины.
Князь Дмитрий обратился к Сергию: «Преподобный отче Сергий, отпусти с нами этих иноков».
Сергий повелел Пересвету и Ослябе снаряжаться в поход, надел на них поверх доспехов кресты и сказал: «Мир вам, братия! Постойте за веру православную». А потом благословил все войско князя Дмитрия.
Русские дружины прибыли на поле боя. Но, увидев несметные татарские полчища, в смятении остановились, и страх охватил многих.
И тут от святого Сергия прискакал гонец и вручил князю письмо: «Господин мой, смело вступай в бой со свирепым врагом, не сомневаясь и не страшась его, помощь Божия будет во всем с тобою».
Русские воины, воодушевленные словами святого, устремились на врагов.
Все время, пока продолжалась Куликовская битва, Сергий усердно молился. Внутренним взором он видел то, что происходило на поле боя, называл по именам павших русских воинов и за каждого возносил молитву.
В конце концов татары были разбиты и обратились в бегство, а князь Дмитрий Иванович с почестями вернулся в Москву. Прежде всего, он снова посетил Сергия в его обители и с сердечной радостью благодарил святого за благой совет и молитвы.
Слава о святом Сергии разнеслась по всей Руси. Московский митрополит Алексий, глава русской церкви, решил назначить его епископом и завещать ему митрополичий престол. Он призвал Сергия в Москву. Во время беседы Алексий приказал принести золотой, украшенный драгоценными каменьями крест и хотел подарить его Сергию, но тот отказался, сказав: «Прости меня, владыко, ибо от юности не был я златоносец, в старости же тем более хочу в нищете пребывать». Также решительно отказался он и от митрополичьего престола. Алексий долго уговаривал его, но, увидев, что Сергий непоколебим, отпустил его, и святой вернулся в свою обитель.
Хотя Сергий отказался от официального высокого поста, его нравственное влияние на жизнь общества, в том числе и на государственных деятелей, было чрезвычайно велико. Так, тихими и кроткими речами ему удалось отговорить рязанского князя Олега от войны с Москвой и тем самым предотвратить новую усобицу. В другой раз он примирил рассорившихся между собой нижегородских князей.
Учеников и последователей Сергия становилось все больше.
Однажды поздним вечером святой молился в своей келье и вдруг услышал голос, зовущий его по имени. Сергий выглянул в оконце, чтобы посмотреть, кто его зовет. Тут же с неба просиял чудесный свет, разогнавший вечернюю тьму. Сергий увидел множество прекрасных птиц, круживших над монастырем и вокруг него. А неведомый голос сказал: «Также многочисленны, как эти птицы, будут твои ученики, и после тебя будут следовать они по стопам твоим».
Число монахов в Сергиевом монастыре так умножилось, что им стало не хватать воды. Ее носили ведрами издалека, и некоторые начали сетовать, зачем Сергий устроил обитель так далеко от источника.
Сергий сказал недовольным: «Молитесь и не унывайте. Бог не оставит нас». Он распустил монахов по их кельям, а сам, взяв с собой лишь одного инока, вышел из монастыря и спустился в лесной овраг. Там нашел он ямку с застоявшейся дождевой водой, преклонил возле нее колени и стал молиться Богу. И вдруг там, где стояла дождевая вода, забил полноводный источник.
Сначала этот источник называли Сергеевым, но святой, слыша такое название, говорил: «Не я дал вам воду, а Господь даровал ее всем нам». (Источник этот и поныне существует близ Троице-Сергиевой Лавры. Вода из него обладает целебными свойствами. Сейчас над ним воздвигнута Пятницкая часовня.) За несколько лет до смерти Сергию было чудесное видение. Он молился перед образом Богоматери, говоря: «Пречистая Мати Господа нашего Иисуса Христа, печальница и заступница, крепкая помощница роду человеческому! Будь нам, недостойным, Покровительницей и молись Сыну своему, Богу нашему, чтобы призрел он это святое место».
И вдруг великий свет, сияющий ярче солнечного, осенил святого. Сергию явилась сама Богородица в сопровождении двух апостолов, Петра и Иоанна.
Сергий пал ниц. Богородица коснулась его рукой и сказала: «Услышана была молитва твоя об учениках и об обители твоей. Не печалься о них, ибо отныне буду я беречь и сохранять эту обитель, не только при жизни твоей, но и после твоего отшествия ко Господу». Сказав так, Богородица стала невидима.
В келье Сергия был в это время один из его учеников по имени Михей. Узрев небесный свет, Михей в страхе упал на пол и лежал, как мертвый. Когда виденье минуло, Сергий поднял Михея и привел его в чувство. Михей спросил. «Отче, что это было? Дух мой едва не разлучился с плотью». Сергий сказал: «И во мне дух трепещет от чудного виденья».
Он призвал братию и рассказал о том, что видел и слышал. И все исполнились неизреченной радости.
Пятьдесят лет провел Сергий в иночестве и благочестивых трудах. Когда святой пришел в глубокую старость и почувствовал, что скоро отойдет ко Господу, он призвал к себе монахов Троице-Сергиевой Лавры и завещал им непрестанно пребывать в православии, хранить дружеское единомыслие и чистоту душевную, быть смиренными и милосердными, не стремиться к земной славе, а лишь к царствию небесному.
Сергий скончался 25 сентября 1392 года.
Заканчивая описание жития Сергия, Епифаний Премудрый говорит: «Не будем слишком многоречивы. Ибо кто может по достоинству святого прославить?» Через пятьсот лет после смерти Сергия Радонежского В.О. Ключевский так определил его значение для русского народа: «При имени преподобного Сергия народ вспоминает свое нравственное возрождение (…) и затверживает правило, что политическая крепость прочна только тогда, когда держится на силе нравственной. Это возрождение и это правило — самые драгоценные вклады преподобного Сергия, (…) положенные в живую душу народа».

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:47 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

96. СТЕФАН ПЕРМСКИЙ
Святой Стефан Пермский — просветитель народа коми, населяющего Северное Предуралье. Свою землю коми называли Пермь, или Парма, что значит Лесная страна.
Стефан родился около 1345 года в семье дьячка в городе Великом Устюге, там, где северо-русские земли соседствуют с Пермью. Отец Стефана был русским, а мать происходила из Перми, поэтому Стефан с детства знал пермский язык и мог общаться с пермянами (так называли тогда народ коми), которые нередко приезжали в Устюг Великий из своей лесной стороны, привозя на продажу меха.
Семи лет Стефан начал учиться грамоте. Обладая острым умом и хорошей памятью, он легко освоил книжную премудрость и пристрастился к чтению.
Когда Стефану было двадцать лет, он постригся в монахи. Автор «Жития Стефана Пермского» Епифаний Премудрый утверждает, что Стефан ушел в монастырь, потому что уже в ранней юности понял тщету жизни — «житие света сего маловременное и скороминующее, и мимоходящее, аки речная быстрина, или аки травный цвет».
Однако, скорее всего, Стефан руководствовался не мыслью о тщете земного бытия, а стремлением к познанию. Монастыри в то время были центрами культуры, а многие монахи — образованными, «книжными» людьми.
Стефан принял постриг в монастыре Григория Богослова в Ростове Великом. Епифаний Премудрый пишет, что Стефан избрал именно этот монастырь, потому что там была очень хорошая библиотека: «много книг ему на потребу прочтения ради».
В монастыре Стефан усердно пополнял свои знания — изучил греческий язык, много и вдумчиво читал, «умедливая» чтение, чтобы «до конца поистине уразуметь» прочитанное, размышлял, беседовал с учеными старцами, становясь им «совопросником и собеседником». Он подружился с монахом того же монастыря Епифанием, своим ровесником, и таким же любителем учености. Они подолгу спорили по различным философским и богословским вопросам, причем Епифаний, по его собственным словам, нередко бывал «досадителем» Стефану.
(Впоследствии Епифаний получил прозвание Премудрого, стал известным писателем, автором многих произведений, в том числе, как уже было сказано, «Жития Стефана Пермского».) В свободное от молитв время монахи обычно занимались каким-нибудь ремеслом. Стефан стал переписчиком книг, писал «гораздо и борзо», а кроме того, освоил иконописное дело.
Благочестие, трудолюбие, незаурядные способности снискали Стефану известность и среди монахов, и среди мирян. Через некоторое время он был произведен в дьяконы, потом в священники. Перед ним открывалась церковная карьера.
Однако Стефан стремился к подвижнической и просветительской деятельности. Он решил покинуть монастырь и отправиться в Пермскую землю — глухой, лесной край, населенный языческими племенами, чтобы проповедовать там христианскую веру.
Стефан понимал, что для просвещения пермян нужны книги на пермском языке. У пермян не было письменности, и Стефан создал особую пермскую азбуку, взяв за основу не русский и не греческий алфавит, а исконно пермские знаки родовой и семейной принадлежности — «пасы» Такие пасы до сих пор встречаются в народных орнаментах коми — в вышивке, ткачестве, деревянной резьбе.
По словам Епифания, Стефан «вельми печаловался» о том, что пермяне, будучи, как и все люди, сотворены Богом, поклоняются идолам, приносят им жертвы и верят «в чарование и в кудесы».
Система языческих верований племен, населявших Пермские земли, была очень развитой и сложной. На территории Пермской земли археологами обнаружены остатки более тридцати языческих святилищ и множество бронзовых и железных фигурок, относящихся ко времени с VIII века до н. э. по VII век новой эры, изображающих священных животных и птиц, фантастических человеко-лосей, птиц с человеческими ликами, крылатых псов. Фигурки эти исполнены такой художественной силы и выразительности, что искусствоведы выделяют их в особый «пермский звериный стиль».
Стефан испросил у наместника московского митрополита благословения и отправился с христианской проповедью к язычникам.
Поначалу пермяне встретили Стефана недоверчиво и даже враждебно, чинили ему всяческое «хуление, укорение, досаждение, поношение и пакость», однажды обступили его «с ослопы, смерть ему нанести хотяше», в другой раз обложили сухой соломой, «умысливша огнем немилостиво в смерть вогнать его».
Епифаний Премудрый не рассказывает, каким образом удалось Стефану выйти живым из этих критических ситуаций. Возможно, миролюбивые по натуре пермяне были обезоружены неизменной кротостью Стефана. Епифаний вкладывает в их уста рассуждение о том, что если бы Стефан первым «дерзнул творити начало бьения», то его бы растерзали, но поскольку он «долготерпелив», они не знают, что можно «сотворити ему».
Постепенно мужество и добросердечие Стефана привлекли к нему сердца пермян. Они поверили в его благие намерения, стали слушать его проповеди, и некоторые согласились принять крещение. Так среди пермян появились первые христиане.
В Усть-Выми, месте, где река Вымь впадает в Вычегду, Стефан построил первую в Пермской земле христианскую церковь — «высоку и хорошу, красну и добру, чюдну вправду и дивну». Красота этой церкви немало способствовала делу обращения пермян в христианство. Некрещеные пермяне приходили к ней вместе с принявшими христианство «не молитвы ради, но видети хотяше красоты здания церковного». Любуясь церковью, они слушали проповеди Стефана и постепенно тоже проникались христианским духом.
Стефан полагал, что для успешного насаждения христианства необходимо уничтожить все принадлежности языческого культа. И он принялся разрушать древние языческие святилища. «Без боязни и без ужасти» ходил Стефан со своими новыми учениками по полям и лесам, отыскивал изображения древних богов, сделанные из дерева, «и обухом в лоб бьяше идола, и по ногам сокрушаше, и секирою ссечаше, и на поление раздробляйте, идо конца искореняше, и огнем сжегаше, и в пламени испепеляше».
Конечно, сейчас об этом остается только пожалеть. Один из исследователей фольклора коми, А.А. Попов, писал в 1930-х годах: «Вследствие такой ретивой его деятельности, мы не имеем никаких материальных памятников для воссоздания картины дохристианской религии коми». (К счастью, исследователь ошибся. В последующие годы археологами было найдено довольно много материальных памятников пермского язычества, в том числе так называемый «Гайнский идол». Вот как он описывается в книге Л.С. Грибовой «Декоративно-прикладное искусство народов коми»: «Мастер умело использовал свойства самого материала: два срезанных сука изображают круглые, как у филина, глаза. Они окружены кругами древесных волокон, создающих впечатление складок вокруг глаз, и, продолжаясь вверх и вниз, являются как бы морщинами старого лица. (…) впечатляющий образ идола свидетельствует о незаурядном мастерстве резчика, его несомненном художественном таланте».) Стефан же не думал, что разрушаемые им святилища имеют историко-культурную ценность, он действовал с верою и бескорыстно, считая, что совершает благое дело.
Как-то раз Стефан сжег и сравнял с землей очередную кумирницу — деревянное строение, в котором помещался идол. Епифаний особо отмечает, что никого при этом не было, но Стефан, «сотворив победу, не отбежал от места того», а сел и стал ждать, когда появятся язычники, «грядущие против него». Язычники явились, вооруженные топорами и кольями, и набросились на Стефана, но тот смог их успокоить разумными речами и даже произнес проповедь.
По языческому обычаю, пермяне приносили идолам богатые дары. В кумирницах было сложено много золотых и серебряных украшений, посуды, драгоценных мехов. Все это богатство Стефан, не жалея, предавал огню. Пермяне удивлялись: «Како не приимаше себе всего того в корысть?» Лишь однажды Стефан сохранил пелену, которой был украшен один из идолов, и отдал ее своему служке, принявшему христианство пермянину Матвейке. Стефан поступил так «не прибытка ради», а чтобы наглядно продемонстрировать бессилие языческих богов. Матвейка сшил себе из пелены штаны и ноговицы, остаток пустил на онучи и все это износил «без пакости и вреда для себя».
Из всех пермских языческих жрецов особым авторитетом у пермян пользовался волхв по имени Пам. Пермяне называли его своим учителем и считали, что его волхованием «управляется Пермская земля». Пам, «ненавидя веру христианскую», оказывал сильное противодействие Стефану, запрещая пермянам креститься, а уже окрестившихся убеждал снова вернуться к языческой вере.
Пам говорил пермянам: «Братья, мужи пермские! Не оставляйте отеческих богов, не покидайте старых обычаев, давней веры не забывайте! Слушайте меня, а не Стефана. Он пришел к нам из Москвы и для вас чужой, я же — вашего рода, одного с вами племени и языка и добра вам желаю. Больше подобает вам слушать меня, вашего старого учителя, а не пришлого чужеверца, который годится мне в сыновья, а то и во внуки!» Многим речи старого волхва казались убедительными. Стефан сокрушался: «Сколько я строю — столько он разоряет!» Стефан и Пам неоднократно спорили между собой, отстаивая преимущества своей веры, но каждый из них оставался непоколебимо уверен в собственной правоте и спор ни к чему не приводил, лишь распаляя обоих спорщиков. Епифаний Премудрый, безусловно разделяет точку зрения Стефана, тем не менее вполне объективно замечает: «Друг друга они не слушали, и один другого именовал неразумным».
Однажды зимой Стефан и Пам вели диспут о вере на берегу замерзшей реки Вычегды при большом стечении народа.
Стефан вопрошал Пама: «Скажи мне, окаянный, суемудрый старец, почему ты хулишь веру христианскую, благодаря которой темные были просвещены, заблудшие — разысканы, погибшие — спасены, и десятки тысяч благ сотворились? Что может быть лучше, чем служить живому Богу? Небо и земля полны славой Его! Он все привел из небытия в бытие! В Него веровать подобает и Ему служить, а не вашим богам — бездушным идолам, бессловесным болванам!» Пам, в свою очередь, вопрошал Стефана: «Кто привел тебя в нашу землю? Кто дал тебе власть ругаться над нашими богами, разрушать их храмы и жечь огнем? Ты хочешь искоренить нашу веру, а нас одолеть и сделать подобными себе. Но берегись — отомстят наши боги за наших людей, которых ты ввел в заблуждение!»
Стефан отвечал: «Ваши боги уже погибли! Побиты они обухом, посечены топором, пожжены огнем. Ты сам видишь, что немощны они и бессильны».
Пам возражал Стефану: «Наши боги не погубили тебя лишь по своему милосердию, а могли бы сокрушить и изломать. А вера наша лучше вашей, потому что у вас только один бог, а у нас — много. И все они нам помощники, все нам защитники. Дают нам наши боги улов в наших реках и добычу в наших лесах, белок и соболей, куниц и рысей. В тех мехах, что мы добываем, величаются ваши князья и бояре, наши меха посылают и в Орду, и в Царьград, и в Литву, и в прочие города и страны, ко многим дальним народам. Потому что помогают нам наши боги, ходим мы на медведя в одиночку или вдвоем и, победив его, приносим домой медвежью шкуру. У вас же за одним медведем отправляется сотня, а то и две охотников. Иногда медведя привезут, а иногда возвращаются без добычи, напрасно потрудившись!» На эту речь Стефан отвечал: «Ты похваляешься тем, что веришь во многих богов, тогда как подобало бы этого стыдиться. Твои боги — на самом деле бесы, а идолы их — дело рук человеческих. Имеют идолы уста, а не говорят, имеют очи, а не видят, имеют уши, а не слышат. Подобны им и те, кто им поклоняется А истинный Бог един, и нет другого Бога ни на небесах, ни на земле!» Так спорили Стефан и старый волхв весь день и всю ночь без еды и без сна.
Наконец, как пишет Епифаний, «иссякли все словеса их», и они решили испытать свою веру наделе.
Испытание Стефан и Пам назначили себе такое: «Пойдем и зажжем огонь, и войдем в него вместе, взявшись за руки. Кто останется цел и невредим — того вера правильна».
А для пущей верности придумали и второе испытание: нырнуть в прорубь на Вычегде и, пройдя подо льдом, вынырнуть из другой проруби на один плес ниже. Народ, утомленный затянувшимся теоретическим спором, одобрил такое намерение: «Воистину хорошо то, что сказали вы сейчас!» Тут же принесли огня и подожгли пустующий дом, стоявший на краю селения.
Пока огонь разгорался, Стефан усердно молился Богу, а когда гудящее пламя охватило весь дом, протянул руку волхву и сказал: «Пойдем, взявшись за руки, как обещали!» Но волхв, устрашенный, попятился. Тогда Стефан ухватил его за одежду и потянул к огню.
Пам закричал: «Не трогай меня!» Стефан удивился: «Ты же сам предложил испытать наши веры! А теперь противишься и не хочешь исполнить обещанное».
Пам упал на колени и возопил: «Не могу я войти в огонь, потому что сгорю в нем, как сухая трава!» Народ потребовал второго испытания. Святой и волхв подошли к Вычегде, где уже были приготовлены для них две проруби. Но Пам отказался нырять под лед: «И этого не могу я сделать, хоть тысячу раз обвиняйте меня!» Посрамленный волхв объяснил, почему давеча он сам предложил испытания, от которых теперь отказывается: «Многим хитростям научился я за свою жизнь — умею чары творить, и заговоры, и потворы, и насылать видения, но не умею покорять ни огонь, ни воду. Как-то спросил я у Стефана, умеет ли он это делать. Стефан ответил, что не умеет и никогда такому не учился. Тогда я сказал самому себе: «Раз Стефан не может покорять огонь и воду, то напугаю его. Ведь он не знает, что я тоже не могу. И вот теперь я сам попал в яму, которую приготовил для него. Куда мне бежать от такого стыда?» Стефан спросил Пама: «Хочешь ли теперь уверовать в истинного Бога и окреститься?» Пам ответил: «Не хочу! В какой вере я родился, жил и состарился — в той и умру!» Некоторые из новообращенных схватили старого волхва и предложили его казнить Но Стефан сказал: «Христос послал меня не бить, но благовестить, не мучить, а учить, не казнить, а наставлять с милостью!» И приказал отпустить Пама. Тот «скакнул от них, яко олень».
Епифаний пишет: «О волхве слово сократим и здесь окончим». Однако из других источников известна дальнейшая судьба Пама: со своим родом он ушел в Сибирь и там основал селение Алтым.
А Стефан продолжал свою миссионерскую деятельность. Он переводил на пермский язык Священное Писание и богослужебные книги, обучал грамоте детей и взрослых. В Пермской земле появились первые священники и дьяконы из числа самих пермян.
Со временем христианство распространилось почти по всей Пермской земле, и возникла необходимость в создании церковной организации.
Стефан отправился в Москву к великому князю Дмитрию Ивановичу и митрополиту Пимену просить, чтобы в Пермскую землю назначили епископа. Великий князь и митрополит, «рассудив, и подумав, и порассмотрев», решили, что сана епископа Пермского более, чем кто бы то ни был, достоин сам Стефан.
Епифаний особо подчеркивает, что Стефан получил сан епископа исключительно за свои заслуги, не дав никому «ни дара, ни посула, ни мзды». Впрочем, добавляет Епифаний, «нечего было и дати ему», так как богатства он не стяжал.
Стефан вернулся в Пермскую землю, «радуяся, благодаря Бога, устроившего все добре зело».
Долгие годы прожил Стефан среди пермян, пользуясь их любовью и уважением, был им не только наставником, но и заступником. Когда жители Вятки совершили грабительский набегна пермян, Стефан организовал отпор. Во время голода он хлопотал о доставке хлеба из Вологды. Ездил в Новгород увещевать новгородских старейшин, чтобы они не разрешали своим ушкуйникам бесчинствовать на Пермской земле.
Характерно, что в житии Стефана Пермского совершенно отсутствуют какие-либо чудесные явления. Его святость проявлялась не в чудесах, а в самой его подвижнической жизни.
Единственный рассказ о чуде, связанном с именем Стефана, содержится не в его житии, а в житии Сергия Радонежского.
По делам церкви Стефану время от времени приходилось ездить в Москву. Обычно по пути он заезжал в Троице-Сергиеву Лавру к Сергию Радонежскому, с которым был в дружеских отношениях. Но однажды, торопясь, он не смог навестить Сергия и лишь, проезжая мимо, издалека, с расстояния в несколько верст, с молитвою его поприветствовал.
Сергий в это время сидел со своими учениками за трапезой. Духовным взором он увидел Стефана и, встав, поклонился ему в ответ. Ученики Сергия удивились. Он объяснил им причину своего поступка, указав место, где сейчас находится Стефан. Несколько недоверчивых учеников побежали туда, нагнали Стефана и убедились, что все было так, как сказал Сергий.
Впоследствии на этом месте был поставлен крест, разрушенный при советской власти. Сейчас он восстановлен.
В один из своих приездов в Москву Стефан внезапно заболел и 26 апреля 1396 года скончался. Похоронен он был в Московском Кремле, в церкви Спаса на Бору.
Пермяне горестно его оплакивали: «Учитель наш добрый! Куда ты ушел от нас, сиротами нас оставив? Если бы потеряли мы золото или серебро, то нашли бы другое, а тебя потеряв — другого не найдем!»
97. ВАСИЛИЙ БЛАЖЕННЫЙ
Во второй половине пятнадцатого столетия от Рождества Христова, а от сотворения мира на исходе седьмой тысячи лет, в России с ужасом ждали конца света. Тому были знамения: в мае месяце выпал глубокий снег, озеро Неро, на котором стоит Ростов Великий, две недели страшно выло по ночам, затмевались луна и солнце. Мысль о скором конце, пишет Карамзин в «Истории Государства Российского», «вселяла в людей равнодушие ко славе и благу отечества, менее стыдились государственного ига, менее пленялись мыслью независимости, думая, что все ненадолго».
Но уже близко было и окончательное освобождение от Золотой Орды, и объединение русских земель, расцвет и украшение Москвы.
В то время в подмосковном селе Елохове жили сельские обыватели — муж с женой, Яков и Анна. Долго у них не было детей, о чем они очень горевали и неустанно молились Богу. И вот в 1464 году Бог дал им сына, нареченного Василием. Яков и Анна, сами люди благочестивые, изумлялись благочестию и приверженности к Богу их маленького сына. Когда Василий подрос, отец отвел его в Москву и определил в учение к сапожнику.
Мастерская сапожника, учеником которого стал Василий, находилась в Китай-городе, близ Кремля. Сапожное ремесло было в Москве делом почтенным и прибыльным. Только самые последние бедняки ходили по-крестьянски в лаптях, а остальные горожане заказывали обувь сапожнику. Шил сапожник мягкие туфли-поршни из одного куска кожи, собранного по краю на ремешок и стянутого вокруг щиколотки, шил башмаки-чоботы, шил щегольские сапоги на каблучке, сделанном из нескольких слоев толстой воловьей кожи и подбитом железной подковкой. Правый и левый сапог шились одинаковыми, и заказчик уже сам обтаптывал их по ноге.
Василий оказался учеником прилежным, понятливым и трудолюбивым, но прожил у сапожника недолго, и сам сапожником нестал.
Однажды (Василию было в то время шестнадцать лет) в лавку зашел посадский человек и попросил сделать ему сапоги попрочнее, чтобы хватило надолго. Сапожник заверил заказчика, что сошьет сапоги, которые прослужат несколько лет. Василий при этих словах печально усмехнулся. Когда заказчик ушел, хозяин спросил Василия, чему он усмехнулся. Василий долго отговаривался, мол, если он откроет причину, то вынужден будет хозяина покинуть, но любопытный сапожник не отставал. Наконец, Василий уступил и сказал: «Мне вдруг открылось, что не нужны посадскому ни прочные, ни какие другие сапоги — он завтра умрет».
Так и случилось.
Василий понял, что Бог дал ему особый дар предвидения будущего и что вся его жизнь отныне должна быть посвящена одному Богу. Он распростился с хозяином, который очень о том сожалел, и начал вести подвижническую жизнь юродивого Христа ради.
До конца дней своих не имел он никакого пристанища, зимой и летом ходил по Москве нагим, а когда его спрашивали, не холодно ли ему, отвечал: «Если люта зима, то сладок рай». Телесные его очи всегда были возведены к небу, а духовные — к Богу.
День Василий Блаженный проводил на московских улицах и площадях, среди калек и нищих, а ночевал на церковных папертях или в башне Китай-города у Варварских ворот.
Центром городской общественной жизни в Москве того времени была торговая площадь у стены Кремля перед Спасскими воротами. С раннего утра была она полна народу. Пирожники и золотых дел мастера, сапожники и шапочники, портные и седельники торговали своим товаром каждый в своем ряду, а всего этих рядов было более сотни. Из подмосковных сел и деревень привозили зерно и овощи, молоко и мясо, с Волги везли мед, соленую рыбу и икру, с Севера — меха и ловчих соколов, с Востока — узорные ткани и расписную посуду, из Италии — украшения и бумагу для переписывания книг, из совсем дальних, неведомых стран — драгоценности и благовония, вина и заморские фрукты. Торговали в лавках и шалашах, с лотков и вразнос.
На торгу самый разный народ встречался, обменивался новостями, ссорился и мирился. Здесь же глашатаи-бирючи трубили в рог и выкликали то, что нужно было знать всем горожанам. Пели и плясали скоморохи, водили медведя и показывали кукольные представления. Совершались публичные наказания и проходили праздничные процессии.
В этой шумной, пестрой толпе москвичи привыкли с утра до позднего вечера видеть Василия Блаженного. Одни смеялись над его наготой и непонятными речами, другие удивлялись странной его жизни, третьи благоговейно преклонялись, видя в его жизни подвиг, угодный Богу.
Однажды шел Василий Блаженный через рыночную площадь. Девушки, продававшие свое рукоделие, стали смеяться над ним — и тут же все ослепли. Одна из девушек, самая разумная, поняла причину внезапного несчастья, бросилась следом за Василием и стала просить у него прощения за себя и своих подруг. Блаженный ответил: «Если больше не будешь так делать, то прозришь». Он дунул ей в глаза, и девушка прозрела. Василий же вернулся и исцелил остальных.
Часто, идучи по улице, Василий Блаженный, к изумлению прохожих, вдруг начинал целовать углы одних домов и бросать камни в другие. Когда же его спрашивали, зачем он это делает, говорил, что целует он ангелов, а камни бросает в бесов. В тех домах, где люди живут праведно и благочестиво, бесам места нет, и приходится им сидеть на углах снаружи. А там, где пьянствуют, поют непотребные песни и творят всякое безобразие, бесов полон дом, а ангелы, скорбные и унылые, сидят на улице. Тут уж всякий москвич призадумывался о том, как он сам живет в своем доме.
Бывало, заходил Василий Блаженный и в кабаки, с тем, чтобы образумить пьяниц. Один кабатчик, злой и спесивый человек, подавая какому-то бедняку вино, сказал: «Черт бы побрал тебя, пьяницу!» Бедняк в страхе перекрестился. Бывший при этом Василий Блаженный радостно засмеялся и захлопал в ладоши. А когда его спросили, чему он так радуется, ответил: «Я видел, как черт вскочил в стакан, но когда этот человек перекрестился, в ужасе выскочил и убежал прочь из кабака. Этому я и радуюсь. Хорошо делает тот, кто имеет привычку творить крестное знамение».
Один богатый боярин, почитавший и любивший Василия, как-то в лютый мороз уговорил Блаженного принять от него в подарок шубу.
Василий, чтобы не обижать доброго боярина, согласился. И вот, вышел он на улицу в лисьей шубе, крытой алым сукном. Увидели его в дорогой шубе три мошенника и решили, что им нетрудно будет обмануть Блаженного и выманить у него шубу. Один из них лег на землю и притворился мертвым, а остальные стали плакать и причитать, что им не на что похоронить товарища. Они знали добросердечие Василия Блаженного и рассчитывали, что он отдаст им шубу. Василий трижды спрашивал обманщиков: «Действительно ли умер ваш товарищ?», надеясь, что они устыдяться своего обмана и раскаются. Но они всякий раз отвечали: «Да, он только что умер». Тогда святой, тяжело вздохнув, покрыл мнимо умершего своей шубой и сказал: «Будь отныне мертв вовеки за твое лукавство». Когда Василий ушел, мошенники стали подымать своего товарища и увидели, что он по-настоящему умер.
В 1521 году москвичи в тревоге ожидали нападения на город крымского хана Магмет- Гирея. С огромным войском, в котором были и нагайцы, и татары, и литовские отряды, хан стоял уже у Коломны. А на соединение с ним с другой стороны шел со своим войском казанский хан.
Поздней ночью перед запертой дверью Успенского собора в Кремле Василий Блаженный с несколькими благочестивыми людьми горячо молился об избавлении отечества от опасности. Вдруг внутри собора раздался страшный шум, церковные двери сами собой распахнулись, показались языки пламени, и все увидели, что чудотворный образ Владимирской Божьей Матери, по словам летописца, «подвижеся от места своего», а некий голос, обличивший жителей Москвы в беззакониях, изрек, что икона хочет уйти из города.
Прихожане, увидев и услышав ужасные знамения, впали в отчаяние, не зная, что и делать, а Василий, со слезами и несокрушимой верою, продолжал свою молитву. Какое-то время спустя шум умолк, огонь погас. Чудотворная икона осталась на своем месте.
Вскоре враги осадили Москву. Они разорили и выжгли посады, захватили множество пленных, но сам город взять не смогли. Народная молва утверждала, что врагам чудесным образом явилось видение несметного войска, вставшего на защиту Москвы, и они, устрашенные, бежали.
В 1547 году венчался на царство царь Иван IV. В том же году в Москве случился страшный пожар. Накануне москвичи видели Василия Блаженного возле Воздвиженской церкви. Он неотрывно смотрел на нее и горько плакал. А наутро эта церковь загорелась. Огонь перекинулся на соседние улицы, в Кремль, в Китай-город, и скоро вся Москва была полна ревущего огня и черного дыма. Горели деревянные дома и храмы, рассыпались от жара каменные, плавились медь и железо. В Кремле начали взрываться пороховые склады. Горели царские палаты, казна, книги, драгоценности, иконы… К ночи сгорело все, что могло сгореть, и огонь утих. Весь город сделался огромным пепелищем. Потрясенные москвичи бродили среди дымящихся развалин, отыскивая погибших и остатки имущества. Царь с вельможами уехал в село Воробьево. В народе пошел слух, что пожар был вызван колдовством бабки государя, княгини Анны Глинской. Слух пустили бояре, враждующие сродственниками царя — Глинскими. Говорили, будто старая княгиня вынимала из мертвых сердца, клала их в воду и кропила ею улицы Москвы, оттого, де, и сделался пожар. Простой народ, оставшийся без крова, поверил навету — и восстал против Глинских. Вспыхнул мятеж, начались убийства и грабежи. Толпа народу окружила царский дворец в Воробьеве и стала требовать выдачи княгини Анны. Царь велел стрелять в бунтовщиков. Многих схватили, последовали казни. Мятеж был усмирен. Среди всех этих бедствий люди не раз вспоминали Василия Блаженного, оплакивавшего их заранее.
Василия Блаженного в Москве знали все — от самого царя Ивана Грозного до последнего нищего.
Царь не раз беседовал с юродивым, выслушивал его обличительные речи.
Однажды царь молился в храме, но думал в это время о строительстве нового дворца на Воробьевых горах. После службы Блаженный подошел к Ивану Грозному и завел с ним разговор: «Видел я тебя сейчас, государь, в храме и в другом месте». Царь удивился: «Ни в каком другом месте, кроме храма, я не был». Тогда юродивый сказал: «Только телом ты был в храме, а мыслями ходил по Воробьевым горам и строил дворец». И царь согласился: «Правда в твоих словах».
Внутреннему взору Блаженного были открыты не только мысли других людей, он чудесным образом видел то, что происходило в большом отдалении. Как-то раз Иван Грозный пригласил Блаженного к себе во дворец на пир. Царские слуги с поклоном поднесли Василию заздравную чашу от самого царя. Но Василий, вместо того чтобы поблагодарить и выпить с добрым пожеланием царю, выплеснул вино в окошко. Царь разгневался, Василий же ему сказал: «Не гневайся, государь. Этой чашей я загасил огонь, которым только что был объят весь город Новгород». Сказав так, Василий поспешно выбежал из царских палат. Несколько слуг погнались за ним, но не догнали: добежав до Москвы-реки, юродивый перешел через нее по воде, словно посуху, и исчез. Иван Грозный тут же снарядил гонцов в Новгород, и новгородцы рассказали царским гонцам, что начался в их городе большой пожар, но неизвестно откуда появился нагой человек с водоносным ушатом-и потушил пожар.
Василий мог оказаться и в совсем далеких, чужих краях. Однажды плыл по Каспийскому морю персидский корабль. Поднялась буря, корабль начал тонуть. Среди моряков было несколько русских.
Зная о чудесах Василия Блаженного, они в своих молитвах просили и его о помощи. Блаженный подошел к кораблю по морю, как по суше, усмирил бурю, а когда опасность миновала, стал невидим. Весть о чуде вскоре дошла до самого шаха персидского, и тот с благодарностью известил об этом Ивана Грозного.
Шли годы. Василий Блаженный, по описанию современника, был «подобием стар и сед, власы с ушей кудреваты, и брада курчевата и седа, невелика».
Летом 1552 года по Москве разнеслась печальная весть, что Василий Блаженный тяжело болен и лежит при смерти. Было ему в то время восемьдесят восемь лет. Опечаленные москвичи приходили к Блаженному проститься и испросить благословения. Пришел и сам Иван Грозный с царицей Анастасией и малолетними царевичами — Иоанном и Федором.
Скончался Василий Блаженный 2 августа. Вся Москва вышла хоронить его. Сам Иван Грозный с боярами несли гроб. Все проливали слезы, скорбные и радостные. Скорбные, что лишились подвижника, радостные — что приобщился он к лику святых. Похороны сопровождались чудесами: больные, прикоснувшись ко гробу Блаженного, получали исцеление, по городу разлилось дивное благоухание.
С великой честью был погребен Василий Блаженный на кладбище церкви Троицы, что на Рву.
Могилу Василия Блаженного почитали как чудотворную. К ней стали приходить больные и из Москвы, и из дальних мест, и многие получали исцеление.
Прошло несколько лет. В память о блестящей победе над Казанским ханством Иван Грозный приказал построить на месте старой церкви на Рву новый великолепный храм. Так на Красной площади встал знаменитый Покровский собор. Могила Василия Блаженного — у самой его стены.
2 августа 1588 года, в 36-ю годовщину смерти Василия Блаженного, у его могилы было великое стечение народа, и 120 человек исцелились чудесным образом.
Царствовавший в то время Федор Иоаннович счел это знамением и приказал построить над могилой Василия Блаженного придел Покровского собора.
Народ стал называть весь многоглавый Покровский собор Храмом Василия Блаженного, называет так по сие время.

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 6:54 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

...
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...


Последний раз редактировалось: andy4675 (Вс Окт 09, 2022 9:59 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 7:15 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

72. ЛИБУША И ПРЖЕМЫСЛ
Самая древняя запись сказаний об основании Чешского государства, его легендарной правительнице мудрой прорицательнице Либуше и ее муже, родоначальнике чешских королей, крестьянине Пржемысле, содержится в «Чешской хронике» Козьмы Пражского, написанной в XII веке.
В предисловии к «Хронике» ее автор отмечает, что среди источников, которыми он пользовался, были устные народные предания. Козьма Пражский пишет: «Свое повествование я начал от времени первых жителей Чешской земли; и о том немногом, что стало мне известно из преданий и рассказов старцев, я повествую, как могу и как умею, не из присущего людям тщеславия, а лишь из опасения, чтобы рассказанное мне не было предано забвению».
В XVIII веке немецкий писатель И.-К. Музеус, любитель и знаток фольклора, создал свой вариант сказания о Либуше и Пржемысле. Он ввел целый ряд мотивов и эпизодов, отсутствующиху Козьмы Пражского, но явно имеющих народно-сказочную основу. В конце XIX века классик чешской литературы Алоис Ирасек выпустил книгу «Старинные чешские сказания». В ее первой части, которая называется «Сказания времен языческих», он собрал и пересказал предания о Либуше и Пржемысле, пользуясь как «Хроникой» Козьмы Пражского, так и устными легендами, еще бытовавшими в то время среди чешского народа.
В долине реки Вислы, — рассказывается в легендах о Либуше и Пржемысле, — издавна обитали славянские племена. Они были родственны по нравам, языку и обычаям, но со временем между ними возникла рознь, началась вражда.
Один из славянских вождей, по имени Чех, собрал свой род, а также всех, кто захотел идти с ним, и покинул родные местам, чтобы поселиться в иных землях.
Долог и труден был путь переселенцев. Много дней шли они на заход солнца, переправились через реку Одр, миновали долину Лабы (так славяне называли Эльбу) и вступили в пустынную страну, заросшую дремучими лесами, полную топких болот. По тем глухим местам протекала великая река Влатва.
На ее берегу, у подножия горы Ржип, переселенцы остановились на ночлег.
На утро Чех поднялся на вершину горы, чтобы обозреть окрестнести, и увидел, что дальше, по ту сторону горы, простираются обширные плодородные земли, зеленые леса, полные зверей и птиц, реки с прозрачной, пригодной для питья водой и изобилующие рыбой.
Чех спустился к своим спутникам и сказал: «О, друзья мои! Путь наш окончен. По ту сторону горы лежит прекрасная страна, богатая всем, что нужно для жизни, и никому не подвластная. Если мы поселимся здесь, то ни в чем не будет у нас недостатка, и никто не станет мешать нам мирно жить и трудиться».
Все возрадовались, принесли благодарственные жертвы богам, а затем, перевалив через гору Ржип, поцеловали землю своей новой родины и нарекли ее именем Чеха — Чехия.
Люди стали обживать Чехию. Распахали поля, построили селения. Это время Козьма Пражский называет золотым веком. Он пишет: «Если бы кто-либо попытался поведать современным людям о том, какие люди были в те времена, какие нравы были у них, сколь честными, простыми и добросовестными они были (…), если бы кто-нибудь попытался рассказать об этом нашим современникам, придерживающимся всего совсем противоположного, то он был бы обращен ими в посмешище».
Древние чехи не ведали грабежа и обмана, все у них было общее, двери всегда были открыты для тех, кто нуждался в помощи, а оружие они использовали только для охоты на лесных зверей.
Чех правил своим народом тридцать лет. Но пришло время — он состарился и умер. Его похоронили в священной роще, а над могилой насыпали высокий курган.
Со смертью мудрого Чеха пришел конец золотому веку. Козьма Пражский пишет: «Увы! Благополучие превратилось в противоположное явление, общее уступило место собственности. Если бедность раньше не была унизительной и пользовалась уважением, то теперь ее стали сторониться, как грязного колеса; страсть стяжания пылает в душе сильнее огня Этны».
Старейшины рода сошлись на могиле Чеха и стали держать совет. Решили они избрать нового вождя, чтобы он правил Чешской землей. Их выбор пал на разумного и справедливого человека по имени Крок.
Козьма Пражский лишь упоминает Крока, Музеус же рассказывает о нем поэтическую легенду.
Крок пришел в Чешские земли вместе с Чехом. В то время он был еще юношей и занимался тем, что пас коней. Каждый день гонял он табун на лесное пастбище и, пока кони паслись, отдыхал под сенью зеленого дуба, самого красивого и раскидистого во всем лесу. В ветвях дуба обитала прекрасная лесная фея — душа дерева, однако Крок об этом не знал.
Однажды в лес пришли дровосеки. Они хотели срубить дуб, но Кроку стало жаль прекрасное дерево и он уговорил дровосеков не трогать его.
Едва дровосеки ушли, фея спустилась с ветвей на землю и стала благодарить Крока за то, что он спас жизнь дубу и ей самой.
Фея сорвала три тростинки, протянула их Кроку и сказала: «В одной из них заключена слава, в другой — богатство, в третьей — удача в любви. Выбери любую из них — и ты будешь счастлив».
Крок, смутившись, ответил: «Мне не нужна ни одна из этих тростинок. Слава порождает гордыню, богатство — алчность, а удача в любви ввергает в пучину страстей. Если ты и впрямь хочешь, чтобы я был счастлив, даруй мне мудрость».
Фея сказала: «Будь по-твоему. Но, вкушая сладкий плод мудрости, не пренебрегай его кожурой: мудрецу сопутствует слава, ибо все его почитают, он один по- настоящему богат, ибо довольствуется тем, что имеет, и только мудрый бывает счастлив в любви, поскольку не отравляет ее суетными и нечистыми помыслами».
С этими словами фея отдала Кроку все три тростинки.
Крок покинул селение, в котором жил, и поселился в лесу. Под заветным дубом он построил себе хижину, посадил сад, развел огород.
Каждый вечер фея спускалась с ветвей и беседовала с Кроком о тайнах мироздания, скрытых от людей, но известных духам.
Крок и прекрасная фея полюбили друг друга, вскоре у них — одна за другой — родились три дочери.
Слава о мудром отшельнике Кроке разнеслась по всей Чехии.
Поэтому, когда умер старый Чех, старейшины рода пришли к Кроку просить его принять власть над Чешской землей. Ему принесли шапку Чеха, его посохи плащ — и воздали великие почести.
Крок стал правителем Чехии. Он по-прежнему жил в лесу, туда приходили к нему люди со своими спорами и тяжбами, и он судил их по справедливости.
Шли годы. Дочери Крока подрастали, а их мать-фея оставалась, как и прежде, молодой и прекрасной. Но однажды она сказала: «Нынче в полдень рухнет мой дуб, а с ним умру и я».
Крок воскликнул: «Как может случиться такое? Ствол дуба крепок, ветви мощны, корни глубоко уходят в землю. Он простоит еще сто лет!» В ответ фея лишь печально поникла головой.
А в полдень небо заволокло тучами, налетел ветер, разразилась гроза. Огненная молния ударила в вершину дуба и разбила его в щепки. В тот же миг фея умерла, а тело ее бесследно исчезло.
Крок не надолго пережил свою возлюбленную.
Дочери Крока к тому времени были уже взрослыми девушками. От отца они унаследовали мудрость, от матери — красоту и способность к чародейству.
Старшая, Казн, знала тайные свойства трав и кореньев, умела исцелять болезни и нередко возвращала к жизни тех, кто находился уже при смерти. Козьма Пражский приводит пословицу — о чем-либо безвозвратно утерянном говорят: «Этого не сможет вернуть даже сама Кази».
Вторая сестра, Тэтка, могла постигать волю богов. Она установила обряды для их ублаготворения, о чем Козьма Пражский говорит с осуждением: «Тэтка научила глупый и невежественный народ поклоняться горным, лесным и водяным нимфам, наставляла его во всех суевериях и нечестивых обычаях».
Младшая, Либуша, была наделена даром пророчества. Красотой она превосходила своих сестер, и никто во всей Чехии не мог сравниться с ней мудростью — ни среди женщин, ни среди мужчин.
По кончине Крока старейшины порешили вручить Либуше княжескую власть, и весь народ поддержал это решение.
Столицей Чехии Либуша сделала город Вышеград и поселилась там. Каждый день в венке из белых цветов выходила Либуша на широкий двор и садилась под развесистой липой. Шестеро старейшин сидели от нее по правую руку и шестеро — полевую. К ней приходили все, кто нуждался в совете, помощи или справедливом суде.
Однажды два знатных и богатых чеха начали тяжбу из-за границ своих полей. Козьма Пражский пишет: «Эти люди затеяли великую ссору: вцепившись ногтями друг другу в густые бороды, они стали непристойно поносить один другого, разъяренные, тыкая пальцами друг другу внос, они прибежали на Двор Либуши».
Либуша выслушала их дело и рассудила по справедливости, признав одного правым, а другого — виноватым. Первый согласился с ее решением, а второй разозлился и стал кричать, что не бабье дело разбирать ссоры между мужчинами и что женщинам подобает прясть, а не управлять государством.
И никто из окружавших Либушу мужчин не приказал замолчать дерзкому, все слушали и кивали головами.
Тогда Либуша встала и сказала: «Не вы ли сами просили меня принять княжение, а теперь недовольны тем, что я женщина! Я согласна избрать себе мужа, пусть будет у вас правитель-мужчина. Будете вы служить не под мягкой рукой, а под железной, будете ему платить дань, какой мне не платили, и на каждое его слово станете отвечать, дрожа от страха: «Так, господин». Зато не придется вам больше стыдиться, что вами правит женщина».
Либуша призвала к себе своих сестер, Кази и Тэтку, и три мудрые девы удалились в священную рощу, где стоял деревянный идол древнего бога (Алоис Ирасек полагает, что это был Перун — славянский бог-громовержец). Всю ночь молились сестры в священной роще, вопрошая богов и духов о том, как надлежит поступить младшей сестре, чтобы найти себе достойного мужа, а Чехии — достойного государя. И наутро получили ответ.
Едва взошло солнце, Либуша снарядила двенадцать гонцов и сказала им: «Возьмите княжескую шапку, плащ и посох и идите на север. Там, на берегу реки Белины, близ селения Стадице увидите поле. На этом поле на двух пестрых волах пашет ваш князь. Имя его — Пржемысл, и род его до скончания века будет править Чешской землей. А чтобы вам не сбиться с дороги, возьмите моего белого коня. Он пойдет впереди и будет указывать вам путь».
Следуя за белым конем, гонцы достигли поля, о котором говорила Либуша, увидели работавшего на нем пахаря, низко ему поклонились и сказали: «Будь здрав и благословен, господин, суженый нам богами!» И, «по крестьянскому обычаю, по которому сказать один раз недостаточно», повторили эти слова еще дважды. А потом продолжили: «Облекись в княжеские одежды, которые мы принесли с собой, и отправляйся с нами в Вышеград, чтобы принять власть над Чешской землей!» Пахарь Пржемысл, имя которого означает «мыслящий вперед», также как и Либуша, обладал даром прорицания. Поэтому он ничуть не удивился, распряг и отпустил своих волов, потом сказал: «Жаль, что я не успел допахать свое поле. Если бы я вспахал его целиком, то никогда не было бы неурожая и голода в Чешской земле. Но вы оторвали меня от работы, и теперь у нас часто будет случаться недород и голод».
Пржемысл облачился в княжеские одежды, сел на коня и торжественно направился в Вышеград. Из прежнего своего имущества он взял с собой лишь суму и лапти — и велел хранить их вечно, чтобы его потомки, как бы высоко они ни вознеслись, не забывали своих крестьянских корней.
В Вышеграде Либуша, старейшины рода и весь чешский народ с почетом встретили Пржемысла, приветствуя его как своего господина.
Здесь Музеус, в соответствии со сказочной традицией, вводит в повествование еще двух претендентов на руку Либуши: князя Владомира и воина Мицыслу. Либуша, желая испытать мудрость всех троих, предложила им решить такую задачу: «Задумала я преподнести вам подарок — корзиночку слив, которые сама набрала в саду. Одному из вас достанется половина и одна сверх того, другому половина оставшихся и одна сверх того, а третьему половина оставшихся и три сверх того — и корзиночка опустеет. Скажите, сколько слив в корзиночке?» Мицысла сразу понял, что решить такую задачу ему не под силу, и ответил наобум, Владомир долго думал и считал, но все же решил задачу неверно, и лишь Пржемысл дал правильный ответ — тридцать слив.
Либуша открыла свою корзиночку, отсчитала пятнадцать штук в шляпу князю Владомиру и прибавила еще одну. В корзиночке осталось четырнадцать слив. Из них она дала Мицысле семь слив и одну. В корзиночке осталось шесть слив. Она отделила половину и дала их Пржемыслу, добавив оставшиеся три сливы — и корзиночка опустела. (Кстати сказать, эта задача до недавнего времени включалась в школьные задачники по арифметике, в раздел «Задачи повышенной сложности».) Либуша и Пржемысл сыграли свадьбу и стали вместе княжить. Пржемысл установил законы и железной рукой заставил непокорных им подчиняться.
Город Вышеград по-прежнему был столицей. Но однажды Либуша в сопровождении супруга и старейшин рода поднялась на высокую скалу над Влатвой и изрекла пророчество: «В излучине Влатвы, там, где сейчас растет дремучий лес, встанет наша новая столица. И поклонятся ей все, как кланяются, переступая порог дома. Поэтому имя ей будет — Прага».
За свою жизнь Либуша собрала великие богатства и спрятала их в недрах Вышеградской скалы. Но ни она сама, ни ее супруг, ни дети их, ни внуки не тронули того клада, потому что он был заповедным и ждал особого часа.
Прошли годы. Либуша и Пржемысл окончили свою земную жизнь. А клад так и остался лежать в глубине Вышеградской скалы, о нем еще долго рассказывали легенды. Алоис Ирасек пишет: «Засверкает и объявится он лишь тогда, когда будет народу тяжелее всего и покажется жизнь непосильной. И когда он откроется(…), станет жизнь изобильна, и навсегда исчезнет нужда».
Большинство ученых считают Чеха, Крока, Либушу и Пржемысла персонажами чисто легендарными. Однако известный чешский историк XX века Зденек Неедлы, отмечая «очень глубокие корни» сказаний о первых правителях Чешского государства, находит в этих сказаниях отзвуки реальных исторических событий: заселения чешскими племенами долины реки Влатвы и возникновения княжеской власти, сменившей власть старейшин.
Предание относит время княжения Либуши и Пржемысла к неопределенным «баснословным» временам. Однако чешские короли, правившие в IX–XIV веках, называли себя Пржемысловичами и возводили свой род к легендарному Пржемыслу. В XI веке король Вратислав II в зале своего дворца в Вышеграде выставил для всеобщего обозрения «лапти Пржемысла». Впоследствии на протяжении нескольких веков эти лапти и суму выносили вместе с другими реликвиями во время королевских коронаций.
Жителям Стадице — родной деревни Пржемысла — были даны особые привилегии, а поле, которое он пахал, считалось королевской собственностью.
В середине XIX века на этом поле был поставлен памятнике надписью: «Здесь Пржемысл был призван на воеводство». В 1945 году, после освобождения Чехословакии от немецко-фашистских захватчиков, было прибавлено: «Власть вернулась в твои руки, о народ чешский».

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 7:17 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

(Продолжение...)

Татьяна Муравьёва
"100 Великих мифов и легенд":

Цитата:

77. ПАН ТВАРДОВСКИЙ
Пана Твардовского, героя многих польских легенд, обычно называют польским Фаустом. Время его жизни легенды относят к эпохе правления польского короля Сигизмунда Августа, то есть ко второй половине XVI века.
Пан Твардовский был сыном небогатого шляхтича и жил в Кракове. Еще в XIX веке краковчане считали одной из достопримечательностей своего города старинный дом с лепными украшениями и стрельчатыми окнами, по преданию, принадлежавший пану Твардовскому.
С ранней юности пан Твардовский был одержим жаждой познания. Он блестяще окончил Краковский университет, изучив богословие, астрономию, естественные науки, историю и искусство врачевания, но, получив диплом и став университетским профессором, продолжал умножать свои познания.
Ученость и красноречие пана Твардовского снискали ему немалую славу. Студенты, слушая его лекции по древней истории, в восхищении говорили, что события, о которых он рассказывал, будто бы въяве проносились перед их глазами. По городу разнесся слух, что пан Твардовский обладает волшебным зеркалом и во время лекций с его помощью вызывает тени давно умерших героев.
Ученому льстили подобные слухи, и постепенно его обуяла такая гордыня, что он и впрямь захотел овладеть знаниями и способностями, недоступными обычным людям. Когда-то пан Твардовский был благочестив и однажды даже сочинил гимн во славу Девы Марии, но теперь, охваченный дерзким желанием, решил отойти от Бога и предаться дьяволу.
Бурной осенней ночью он тайно вышел за городские ворота и в открытом поле стал творить заклинания, призывая нечистого духа. И вот посланец дьявола — рогатый черт — предстал перед ученым.
Пан Твардовский сказал: «Я хочу обладать великим могуществом, чтобы проникнуть во все тайны бытия, и в обмен на это готов отдать свою бессмертную душу».
«Ладно, — ответил черт. — Я дам тебе то, о чем ты просишь. Семь лет неведомые людям силы будут служить тебе, а когда этот срок завершится, твоя душа отправится в ад».
Они составили договор и под ним, уколов себе палец на левой руке, пан Твардовский подписался кровью, оговорив лишь одно условие: свою душу он вручит черту ни где-нибудь, а только в христианнейшем городе Риме.
Черт согласился, помахал листом, чтобы подпись поскорее высохла, и исчез, а пан Твардовский возвратился в Краков.
Уже светало, когда он шел по улицам города. И вдруг на всех краковских колокольнях зазвучали колокола. Торжественно и заунывно вызванивали они погребальную песнь.
Пан Твардовский стал спрашивать ранних прохожих: «Кого нынче хоронят?» Но никто этого не знал.
Тогда пан Твардовский понял, что колокола звонят по его погибшей душе. В страхе и смятении он воскликнул: «Замолчите!» И тут же наступила тишина — у всех колоколов в городе оборвались веревки.
Так пан Твардовский впервые испробовал свою силу, полученную от нечистого духа.
Последующие годы ученый употребил на научные изыскания. Наделенный сверхъестественными возможностями, он постиг самую глубинную сущность всех вещей и явлений. А когда в природе для него не осталось никаких тайн, он захотел вкусить обычных радостей жизни.
Денег у пана Твардовского, благодаря услужливому черту, было сколько угодно, он стал вести разгульную жизнь, задавая роскошные пиры, на которые приглашал чуть ли не весь город, завел обширные знакомства и не раз тешил себя и своих новых друзей разными забавными выходками.
Однажды, проходя мимо трактира, на вывеске которого был намалеван конь, пан Твардовский магическим словом оживил его — и верхом отправился домой, причем вошел в свой дом не через дверь, а вместе с конем проскакал сквозь стену. Оставшийся после этого пролом пытались заделать, но уложенные кирпичи тут же выпадали, штукатурка осыпалась, и пришлось оставить все как есть.
В другой раз, прогуливаясь с веселой компанией за городом, пан Твардовский перевернул вершиной вниз, а основанием вверх Пяцковую скалу, и она до сих пор стоит в таком виде в окрестностях Кракова. А то еще — приказал он всей серебряной руде, какая есть в недрах польской земли, переместиться в Олькутские копи близ Кракова. Эти копи долгие годы были самыми богатыми в Польше.
Так прошло несколько лет. Разгульная жизнь надоела пану Твардовскому, и он решил жениться. Среди краковчанок славилась своей красотой дочь горшечника. К ней сваталось много женихов, но своенравная девица для каждого придумывала какую-нибудь мудреную загадку, которую невозможно было разгадать, и отказывала всем претендентам на свою руку.
Пан Твардовский посватался к девушке. Она принесла закрытую коробку, в которой что-то жужжало, и спросила: «Что в ней спрятано?» Пан Твардовский, которому было известно все на свете, ответил: «Пчела». И девице пришлось выйти за него замуж.
Однако через недолгое время между супругами начался разлад, и молодая жена, забыв о долге и чести, завела себе милого дружка.
Разгневанный пан Твардовский превратил любовника жены в шелудивого пса, а жену прогнал. Она вернулась к отцу и снова, как в девичестве, стала торговать горшками на базаре, причем пан Твардовский время от времени не отказывал себе в удовольствии завернуть на базар и потоптать конем горшки своей неверной жены.
Меж тем молва о пане Твардовском как о мудреце и чародее дошла до самого короля. Сигизмунд Август пребывал в глубокой печали: недавно умерла его супруга, молодая и прекрасная Барбара Радзивилл.
Король, желая еще хоть раз увидеть незабвенную супругу, послал за паном Твардовским и повелел ему силою своего волшебства вызвать тень покойной королевы.
Пан Твардовский обвел вокруг короля магический круг, предупредив его, чтобы он ни в коем случае не переступал черты, и стал творить заклинания.
Королевский покой наполнился светлым туманом, затем туман сгустился, принял очертания женской фигуры, и вот — перед королем, как живая, стоит Барбара, улыбаясь и сияя пленительной красотой.
Король простер к ней руки и рванулся из магического круга. Но едва он переступил черту, прекрасный образ померк, и там, где только что стояла королева, Сигизмунд Август увидел ужасный скелет в полуистлевших лохмотьях…
Тем временем шесть лет из семи, что были отпущены чертом пану Твардовскому, уже прошли, и пошел седьмой, последний. Видя, что близок час расплаты, Пан Твардовский решил пойти на хитрость.
Он отправился путешествовать по Италии. Переезжая из города в город, он не спеша осматривал достопримечательности, в Венеции познакомился со знаменитым художником Тинторетто, в Падуе посетил университет, древнейший в Европе, и прочел с его кафедры несколько лекций и, наконец, достиг Рима. Там он оставался почти до конца года. Когда же год был уже на исходе, внезапно покинул Вечный Город и вернулся в Краков.
Тотчас по приезде перед ним явился черт и сказал: «Пора тебе, ясновельможный пан, расплатиться с моим господином. Отправляйся-ка, как уговорились, в Рим».
Пан Твардовский ответил: «Мы уговорились, что я вручу тебе свою душу в Риме в конце седьмого года, я и жил там продолжительное время, но мы не уговаривались, что я буду сидеть там до самого последнего дня. Я только что воротился из Рима и во второй раз, воля твоя, туда не поеду».
Черт не нашелся, что возразить. Со злости он выдернул из земли высокую сосну и швырнул ею в пана Твардовского, перешибив ему ногу, так что тот навсегда охромел, а сам ни с чем убрался в преисподнюю.
Прошло много лет. Пан Твардовский почувствовал, что к нему приближается старость, и решил попытаться отыскать средство, возвращающее молодость. После долгих и упорных трудов ему это удалось. Средство было опасное и требовало участия верного помощника.
У пана Твардовского был слуга, сметливый нерасторопный парень. Сам пан Твардовский утверждал, что вырастил его в реторте посредством волшебства, но люди говорили, что мать парня, вечно пьяная нищенка, младенцем бросила его на церковной паперти, а пан Твардовский подобрал и взял к себе в дом. Так или иначе, парень был предан своему господину душой и телом.
Пан Твардовский сказал слуге: «Возьми острый нож — и убей меня. Положи мое тело в гроб и похорони, но так, чтобы никто об этом не знал. Если будут спрашивать обо мне, говори, что я уехал в далекое путешествие. А когда минет семь лет, раскопай могилу, открой гроб — и увидишь, что будет».
Слуга в точности исполнил приказание своего господина. И семь лет спустя вынул из гроба новорожденного младенца. В считанные часы младенец превратился в отрока, затем — в юношу и, наконец, в пана Твардовского, каким он был в расцвете своих лет.
Пан Твардовский строго настрого запретил ему рассказывать кому-либо о том, что ему известно средство возвращения молодости, но парень нарушил запрет.
Соблазнившись большими деньгами, он пообещал вернуть молодость одному старому магнату так же, как вернул ее своему господину. Однако на сей раз довести дело до конца не удалось: едва слуга вонзил нож в грудь старого магната, в покой, где это происходило, вошел кто-то из домашних. Парня схватили, обвинили в убийстве и приговорили к сожжению на костре.
Пан Твардовский сильно разгневался на ослушавшегося слугу, но все же не оставил его в беде. Когда в темницу, где несчастный сидел, ожидая своей участи, пришли стражники, чтобы вести его на казнь, пан Твардовский отвел всем глаза и вывел незадачливого парня на волю.
Посреди площади был сложен костер. Пан Твардовский и его слуга смешались с толпой, собравшейся посмотреть, как будут сжигать убийцу. И вдруг слуга остолбенел от изумления: он увидел, как из дверей тюрьмы стражники выводят его самого, возводят на костер и привязывают к столбу. Но вот костер подожгли, и тогда стало видно, что в огне горит не человек, а мешок с соломой.
Так пан Твардовский избавил своего слугу от мучительной и позорной смерти, однако сам не простил его и наказал весьма сурово, навсегда превратив в паука.
Пан Твардовский жил, ни в чем не зная недостатка, пользовался славой и всеобщим уважением, и был бы доволен и счастлив, если бы его не тревожила мысль о том, что в преисподней, у дьявола, остался договор, скрепленный его подписью. Пан Твардовский решил проникнуть в преисподнюю, чтобы завладеть опасным документом.
В царство дьявола вела темная, извилистая дорога. Ветви сухих деревьев, словно острые когти, впивались в тело пана Твардовского, когда он продирался сквозь густые заросли. Камни, подобно молотам, обрушивались на него неизвестно откуда. Злые духи выли так, что кровь стыла в жилах. Но пан Твардовский творил заклинания и шел дальше.
И вот достиг он самых глубин преисподней и узрел дьявола. Однако вид Князя Тьмы был столь грозен и ужасен, что несчастный грешник затрепетал и, не посмев даже приблизиться к нему, покинул подземное царство и вернулся на землю.
Пан Твардовский зажил по-прежнему, стараясь не думать о том, что рано или поздно все же настанет час расплаты.
Однажды пировал пан Твардовский в своем доме с друзьями. Тут пришел какой-то незнакомый человек и стал звать его к больному, который будто бы настолько плох, что спасти его можно лишь силою чар.
Пан Твардовский простился со своими друзьями и последовал за незнакомцем. Тот предупредил, что путь предстоит неблизкий. Они вскочили на коней и пустили их рысью.
Была безлунная, ненастная ночь. В темноте ухал филин, хлопали крыльями летучие мыши, а через дорогу, перед самыми копытами коней, несколько раз перебегал заяц.
Наконец провожатый пана Твардовского сказал: «Приехали».
Они спешились и вошли в одинокий дом, стоящий у самой дороги. Пан Твардовский взглянул на своего провожатого — и узнал в нем черта. Тот расхохотался и промолвил: «Пришло время расплаты, ясновельможный пан».
Пан Твардовский воскликнул: «Ты нарушил уговор! Ведь мы в нескольких верстах от Кракова, а не в Риме!» Черт ответил: «В темноте ты не заметил вывески над входом в дом. Но я скажу тебе, где мы находимся. Это — корчма, а называется она — «Город Рим»!» Нечистый дух протянул к пану Твардовскому свои лапы. Тот в ужасе отступил, едва не задев свисавшую с потолка люльку, в которой спал недавно окрещенный хозяйский младенец. Пан Твардовский схватился за ее край, и черт вынужден был остановиться: нечистая сила бессильна перед невинным ребенком.
Раздосадованный черт сказал: «Послушай, ясновельможный пан! Ты ведь шляхтич, и негоже тебе отрекаться от своего шляхетского слова. Мы уговорились, что ты вручишь мне свою душу в городе Риме, а теперь хочешь уйти от расплаты и прячешься за малого ребенка!» Стыдно стало пану Твардовскому, взыграл в нем шляхетский гонор. Он отпустил люльку и сам шагнул навстречу черту.
За плечами у нечистого духа появились крылья, как у летучей мыши, он подхватил пана Твардовского и через печную трубу взвился в ночное небо.
Жутко и тошно было пану Твардовскому в холодном мраке. Сам не зная как, он запел гимн Деве Марии, сочиненный им в юности, а потом стал читать все молитвы, которым когда-то учила его мать.
Внезапно страшный полет прекратился. Черт куда-то исчез, однако пан Твардовский не упал вниз, а повис между небом и землей. И тут ему явился ангел, суровый и печальный. Ангел сказал: «Молитвы спасли тебя от адского огня, но по твоим грехам ты не можешь войти в светлый рай. Суждено тебе до Страшного Суда висеть между небом и землей, а там — Господь решит твою участь».
Ангел улетел, а пан Твардовский остался, полный раскаяния и надежды.
Вдруг он заметил на рукаве своего кунтуша паука — и узнал в нем слугу, которого когда-то покарал столь сурово. Верный слуга-паук не таил зла на пана Твардовского, и когда тот отправлялся из дома в свой последний путь, незаметно уцепился за его рукав, предчувствуя, что сможет сослужить службу своему господину.
Несказанно обрадовался пан Твардовский слуге: теперь было кому скрасить его одиночество.
С тех пор так и висит пан Твардовский между небом и землей. Слуга-паук каждое утро спускается по своей паутине на землю, а вечером возвращается к пану Твардовскому и рассказывает ему о том, что происходит на свете.
В полнолуние над рекой Вислой в небе видна темная точка. Старые люди уверяют, что это — пан Твардовский. А паутинки, которые прядет его слуга-паук, в летние дни летают по воздуху.
Легенду о пане Твардовском не раз обрабатывали польские и немецкие писатели и поэты: А. Мицкевич, Ю. Крашевский, К. Вурцбах, И. Фогль.
А.В. Швыров в книге «Легенды европейских народов», изданной в 1904 году, пишет: «Популярность Твардовского (…) достигла громадных размеров не только среди поляков, но также и среди нас, русских, и в деревнях до сих пор нередко на посиделках можно услышать повесть о грешном польском пане Твардовском».

_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 7:29 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

...
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...


Последний раз редактировалось: andy4675 (Ср Ноя 09, 2022 7:18 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 7:30 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

...
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...


Последний раз редактировалось: andy4675 (Ср Ноя 09, 2022 7:19 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
andy4675
Местный

   

Зарегистрирован: 10.09.2012
Сообщения: 7601
Откуда: Греция

СообщениеДобавлено: Вс Окт 09, 2022 9:01 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

...
_________________
Мой девиз: один против всех, и всем несдобровать...


Последний раз редактировалось: andy4675 (Вт Окт 11, 2022 6:06 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов АВРОРА -> История религии Часовой пояс: GMT + 4
На страницу 1, 2  След.
Страница 1 из 2

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Submitter.ru - Регистрация в поисковых системах! МЕТА - Украина. Рейтинг сайтов Goon Каталог сайтов MetaBot.ru - Мощнейшая российская мета-поисковая система! Refo.ru - русские сайты


Powered by phpBB © 2001, 2002 phpBB Group
subRed style by ktauber
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS